Первая пятерка января. Дежавю.

Птичка

Что ж ты чирикаешь, птичка осенняя?
Кончились мошки, доступные ранее?
Лесу настала пора облысения,
Миру настала пора умирания…
Зря шебуршишься под голою вишнею,
оптимистичную дурочку празднуя,
Ведь под широкой ладошкой Всевышнего
Каждому днесь уготовано разное:
Тем, кто от стужи спастись вознамерился –
Рваться туда, где жива теплота еще,
Тем, кто не смог, не успел, не осмелился –
Песенкой плакать вослед улетающим…
\Квелых видал я и прытких, которые
Щелкали клювом о жизни инаковой…
Вычурны птичьих судеб траектории.
Жаль, что котяры везде одинаковы…

Водомерка

Лилейное лето еще не померкло,
И счастье пока навсегда…
Скользи, водомерка, лети, водомерка,
Над ласковой гладью пруда!
Води свои игры, черти свои иглы
И клинья на лике воды,
Не думай, не думай, на век ли, на миг ли
Останутся эти следы.
Ни верхнее нечто, орущее в кроне,
Ни тайное снизу житье,
Конечно, не тронет, не тронет, не тронет
Клопиное сердце твое.
Приятное жженье простого движенья…
Уже ни глубин, ни высот…
Но жизни поверхностное натяженье
От бездны тебя упасет…

Дежавю

Вожди по осени гугнивы,
Крестьянин зол и нетверёз,
И очевидна возле нивы
Тщета лысеющих берёз.
Над остывающей рекою
С названием, кажется, Нева
Их заломают на дреколья,
Гробы и прочие дрова.
Октябрь – как много в этом звуке
Для сердца гордого совка,
С огнем в груди, с умом в разлуке,
С готовностью намять бока…
За кем пойдешь теперь, служивый,
Кому вручишь судьбу свою?
Пороки живы, книжки лживы,
А в доме тихо, как в раю.
На чем застряла, тройка-птица?
Скажи, мужик, тебе на кой
Страна березового цыца?
Неужто в цыце есть покой?

Поэмка о Гагарине

Бирюков Игорь

(из цикла Однофамильцы)

Не стоит искать здесь сюра,
Подтекста, где смысл зарыт…
Могильщик Гагарин Юра
Жил в городе Антрацит.

Судьбы приговор бездарен:
Фамилию взять и дать.
Ты — некто никто Гагарин,
Без права туда летать.

Орали: «Гагарин, рано!»
Пускали крыла под нож.
Улыбка его, как рана.
Чудовищно непохож.

Глазастее Модильяни,
Ушастее, чем Ван Гог.
Он лишь иногда по пьяни
Достраивал свой Восток.

Он шастал за счастьем лазом,
Терновый ломая куст.
Но звёзды, всего лишь газы.
Комически космос пуст.

Всем белкам забили стрелку
И целили им в зрачок.
Вселенная просто целка.
Воспользуйся, дурачок.

Но тот, кто всего де-юре
Конструктор, Патрон, Отец,
Кричал ему: «Рано, Юра!
Копай! Вот ещё мертвец»

Кому-то всего два метра.
Другим двадцать тысяч лье.
Гагарин, твой космос в этом:
Чтоб всех нас предать земле.

Ругаясь светло и бранно
В последние полчаса,
Шептал он: «За что так рано?»…
Закапываясь в небеса.

Вечер. Улица. 90-е

Александр Габриэль

Там, где идут «быки», понтуются, швыряя мимо урн «бычки»,
башку втянула в плечи улица, в карманах пряча кулачки.
И вдоль неё, активней трития, плывут, прогнав печаль взашей,
плоды нетрезвого соития со сквозняком промеж ушей.

Их речь, как шелуха арахиса, слух отравляет, как зарин;
и остаётся лишь шарахаться, спиной влипая в плоть витрин
пугливым пациентом Кащенко, с катушек съехавшим малёк,
нащупывать рукой дрожащею в кармане тощий кошелёк.

Расчертыхается уборщица, в их временной попав разлом.
Их куртки дутые топорщатся «пером», кастетом и стволом.
Спортивной поступью Газзаева по глянцу городских огней
они проходят, как хозяева объятной Родины своей.

В который раз разряд неоновый вольётся в пластик и гранит…
Утихнет гомон гегемоновый и гогот пьяных гоминид,
свершится ведьминское таинство, обряд, который всем знаком.
Они уйдут, а мы останемся, как валидол под языком.

Бывали беды и бедовее. Как прежде, шхуна на плаву.
Интеллигентское сословие, щипай привычную траву,
ведь выжило – как это здорово! – чтоб выдохнуть по счёту «три»
в седое небо, до которого не дотянуться, хоть умри.

Один комментарий

  1. ПИСЬМО ИЗ СУМАСШЕДШЕГО ДОМА

    Собачий холод на дворе,
    Пишу у Джека в конуре,
    У входа – тощий шизофре-
    ник – дядя Женя.
    Вокруг шныряют дураки!
    У них и когти и клыки.
    А у меня гудят виски
    от напряженья.

    Здесь лужу сделает любой.
    Восьмые сутки – мордобой,
    Зелёный, красный, голубой
    портфели делят.
    Им всем амбиция нужна.
    Но у окна кровать одна…
    А у меня своя война –
    нарыв на теле.

    Ни сесть, ни встать,
    ни снять бандаж…
    А тут ещё народец наш
    На женский ринулся этаж,
    как враг на Трою.
    И взял бы враз, но баба Кать
    Из шифоньера швабру хвать…
    И наша доблестная рать
    сдалась без боя.

    А здесь, у Джека – всё «на ять»!
    Прижмёшься к стенке – благодать…
    И вспоминаешь вашу мать
    и вас с любовью…
    Но увезите поскорей
    Меня за тридевять морей.
    Собачий холод у дверей
    вредит здоровью…

    Анатолий Чертенков

Написать ответ

Ваш e-mail не будет опубликован.