Вторая пятерка января. Гравитация.

Город

Полина Орынянская

Заходи в этот город сбоку, по краю сна.
Не буди его чёрных дьяков, старух, ворон.
Жизнь его обмелела и стала тесна, пресна.
Через пару часов пассажирский. Вон там перрон.

Ну а то оставайся. В сырых подворотнях хлам.
На окошках, естественно, женского рода тюль.
В старомодных квартирках кружавчики тут и там.
Сухоцветам в вазоне двадцатый, поди, июль.

Насобачишься, может, вязать половик крючком.
В палисаднике высадишь мяту и эстрагон.
У соседа узнаешь, как наземь кладёт ничком
на дубовом паркете настоянный самогон.

Уезжаешь? От века он крестит любого вслед,
поминально звонит с колокольни: по-коммм… по-коммм…
В этом городе солнечный свет, в глинозёме след,
золотые шары, перебрёх, тишина с дымком…

Уеду в край блаженных кустарей

Дмитрий Балашов

Уеду в край блаженных кустарей,
Что гонят спирт на Васькиной горе
Из всякого бессмысленного хлама –
Девичьих слёз, поэзии, тумана,

Табачной тучи в папиной бытовке…
Из детских снов выходит самый лёгкий,

Его чуть-чуть пригубишь и летишь,
Летишь, летишь в раскрашенной глуши
С открытым ртом и кажется – всё будет,
И звери улыбаются… И люди…

Того, что из предчувствия измены –
Стаканами глотать и лезть на стены…

Уеду, притащу им чепухи –
Плохие безответные стихи,
Немного дури, питерского сплина,
Весну в окне и запахи Полины,

Короче – что залезет в чемоданы.
Куплю билет до Васькиной Нирваны,

Там поездом всего-то пару лет
(Когда догонишь маковый рассвет,
Бери правее – в сторону заката).
Найду домишко с крышею горбатой,

Да буду жить. Окажется – всё будет,
И звери улыбаются… И люди…

Полёт

Вика Тимченко

Цепляет ветер нагие плечи.
Струится небо волной сатина.
Быстрее, выше — и будет легче!
Бесследно тает ярем рутинный.
В узор созвездий сложились руны.
Оставив будничные угодья,
Я растворяюсь во власти лунной,
Кричу победно:
— Дышу! Свободна!
Луной играя, как медной шайбой,
И источая могильный холод,
Хмельные ведьмы летят на шабаш —
Влачится эхом беспечный хохот.
Внизу — монокли озер недвижных.
Росу вплетают русалки в косы.
А на полях — золотые фижмы,
Искусно свитые сенокосом.
…Огней столичных мерцают угли.
Они всё больше, всё ярче, ближе!
Я в паутине туманных улиц
Непроизвольно увязла слишком.
Там, в равнодушной безликой массе,
Продрогший напрочь и обожжённый,
Бредёт устало мой бедный Мастер
И ищет ветку мимозы жёлтой.

Гравитация

Борис Фэрр

У гордепо, где скор-обыкновенен-
Гремит простор плацкартный, узловой –
Шуршат жуки в гравийной ойкумене.
Солярный дым висит над головой.

Где, вовлекаясь в движимость дистанций,
Ты неуклонно сводишься к нулю,
Как сам себе отсчет. А может статься,
Как точка отправная. Наклоню –
Ж/д строку, попробуй доглядеться
За горизонт, в проросшее быльё.
За облака. Как свойственно владельцу
Мечтательного взора.

Как бы льет душистый день. Вскипающее лето.
В рядах цистерн – прицепный перестук.
И соберешь божественное лего.
И проводам до ласточек вокруг.

Воронье

Николай Калиниченко

Слушай ритм, веди меня, веди,
Круг камней в безбрежности ковыльной.
Ворон, что живёт в моей груди,
Расправляет угольные крылья.

Бледное сияние Луны,
Зрак коня расширенный и влажный,
И бегут по небу табуны
Ледяных серебряных мурашек.

Слушай ритм, не отпускай руки,
Брось в огонь отобранные травы,
Над болотом гаснут светляки,
Ветер просыпается в дубравах.

Это я прерывисто дышу,
До крови прокусывая губы,
Будущее – только белый шум,
Прошлое натянуто на бубны.

Ворон ищет, он желает знать,
Многоглазый или многоглавый,
Где на рать поднимет копья рать
Ради денег или ради славы.

Спит ещё по ножнам суть свинца,
Спят в шатрах бойцы ещё покуда,
Нету слаще плоти храбреца,
Но и трус – изысканное блюдо.

Спит не потревожена трава,
Вся для ласк и для объятий нежных,
Птицам-гнезда, путнику – кровать.
Только выпь кричит о неизбежном.

И в туман направив острый нос,
Слушает, сама себе не веря,
Как поют в ночи, ловя норд-ост,
Над землею маховые перья.

 

Написать ответ

Ваш e-mail не будет опубликован.