Мир прозрачной воды. Нарбут Владимир.

Нарбут Владимир Иванович (14.04.1888 – 14.04.1938), русский поэт, прозаик, критик.

Сегодня исполняется 130 лет со дня рождения и 80 лет со дня смерти Владимира Ивановича Нарбута. Нарбут был одним из шестерых поэтов-акмеистов (наряду с Гумилевым, Ахматовой, Мандельштамом, Зенкевичем и Городецким). На сегодняшний день практически забыт, из-за замалчивания в течение более шестидесяти лет (последняя прижизненная книга датируется 1922-м годом, первое посмертное издание в России – 1990-й), и специфики стихотворного стиля Нарбута, которая, что называется «на любителя”

САМОУБИЙЦА.

Ну, застрелюсь. Как будто очень просто:
нажмешь скобу — толкнет, не прогремит.
Лишь пуля (в виде желвака-нароста)
завязнет в позвоночнике… Замыт
уже червовый разворот хламид.

А дальше что?
Поволокут меня
в плетущемся над головами гробе
и, молотком отрывисто звеня,
придавят крышку, чтоб в сырой утробе

великого я дожидался дня.
И не заметят, что, быть может, гвозди
концами в сонную вопьются плоть:
ведь скоро, все равно, под череп грозди

червей забьются — и начнут полоть
то, чем я мыслил, что мне дал Господь.
Но в светопреставленье, в Страшный Суд —

язычник — я не верю: есть же радий.
Почию и услышу разве зуд
в лиловой прогнивающей громаде,
чьи соки жесткие жуки сосут?

А если вдруг распорет чрево врач,
вскрывая кучу (цвета кофе) слизи,
как вымокший заматерелый грач
я (я — не я!), мечтая о сюрпризе,
разбухший вывалю кишок калач.

И, чуя приступ тошноты: от вони,
свивающей дыхание в спираль, —
мой эскулап едва-едва затронет
пинцетом, выскобленным, как хрусталь,
зубов необлупившихся эмаль.

И вновь — теперь уже как падаль — вновь
распотрошенного и с липкой течкой
бруснично-бурой сукровицы, бровь
задравшего разорванной уздечкой, —
швырнут меня… И будет мрак лилов.

И будет червь, протиснуться стремясь
меж мускулов, головкою стеклянной
опять вбирать в слепой отросток мазь,
чтоб, выйдя, и она по-над поляной
поганкой зябнущею поднялась.

И даже глаз мой, сытый поволокой
(хрусталиком, слезами просверлив
чалящий гроб), сквозь поры в недалекий
переструится сад, чтоб в чаще слив,
нулем повиснув, карий дать палив…

Так, расточась, останусь я во всем.
Но, собирая память, кокон бабий
и воздух понесет, и чернозем, —
и (вырыгнутый) прокричу о жабе,
пришлепывающей (комок — весом)
в ногах рассыпавшегося меня…

 

1914 (1921)

 

Владимир Нарбут родился в 1888 году в Украине (хутор Нарбутовка). Был вторым ребенком из девяти. Отец – небогатый помещик, выпускник физико-математического факультета Киевского университета. Мать – дочь священника. Старший брат – Георгий Нарбут – выдающийся художник-график (умер от тифа в 1920-м).

Георгий Иванович Нарбут, брат поэта.

В 1905-1906 гг. перенес болезнь, следствием которой стала ампутация пятки на правой ноге и хромота. Страдал с детства заиканием. После окончания с золотой медалью Глуховской гимназии с 1906 г. вместе со своим старшим братом Георгием, будущим известным художником, жил в Петербурге. Учился (но не закончил) в Петербургском университете сначала на математическом факультете, затем на факультете восточных языков, а затем на историко-филологическом.

Гимназист Владимир Нарбут.Город Глухов. 1905 год.

Печататься начал в 1908 году (очерк «Соловецкий монастырь» в петербургском журнале «Бог — помочь!»), в декабре того же года опубликовал первые стихи (журнал «Светлый луч»). С начала 1911 г. сотрудничал как поэт и критик в студенческом журнале «Gaudeamus», где также руководил отделом поэзии. Посещая собрания молодых поэтов у С. Городецкого, сблизился с кругом будущего «Цеха поэтов»; вошёл в Цех с его образованием в октябре-ноябре 1911 года, став адептом зарождающихся идей «адамизма» и «акмеизма».

В октябре 1912 г., чтобы избежать суда за скандальный сборник «Аллилуиа», тираж которого был сожжен по приговору Департамента печати, при содействии Н. Гумилёва присоединился к пятимесячной этнографической экспедиции в Сомали и Абиссинию. Вернувшись в марте 1913 г. после амнистии по случаю 300-летия дома Романовых, взялся за издание и редактирование «Нового журнала для всех», но через 2 месяца, запутавшись в финансовых делах, продал права на журнал и вскоре уехал на родину.

Цех поэтов. 1912 год.

К 1917 г. примкнул к левым эсерам, после Февральской революции вошёл в Глуховский совет, склоняясь к большевикам.

В январе 1918 г. семья Нарбута в своём доме подверглась нападению отряда красных «партизан», махновцев, которые громили «помещиков и офицеров». При этом был убит брат Владимира Сергей, офицер, недавно вернувшийся с фронта. Владимир Нарбут получил четыре пулевые раны, после чего в местной больнице ему пришлось ампутировать кисть левой руки. Когда выяснилось, что тяжелораненый литератор состоит в партии большевиков, нападавшие посетили больницу и принесли «извинения».

НА КОЛОКОЛЬНЕ.

Синий купол в бледных звездах,
Крест червонной поздней ржи.
Летом звонким режут воздух
Острокрылые стрижи.

А под маковкой за уши

Кто-то Темный из села,
Точно бронзовые груши,
Прицепил колокола.

И висят они, как серьги,
И звонят к Христову дню.
В меловой живя пещерке,
Голубь сыплет воркотню.

Вот в ветшающие сени
Поднимается старик.
И кряхтят под ним ступени,
И стенной добреет Лик.

И рукой дрожащей гладит
Бронзу сгорбившийся дед:
Ох, на плечи в тихом ладе
Навалилось много лет!

Стелет рваною овчиной
На скамейке свой тулуп,
Щурит око на овины
И жует трясиной губ.

8 октября 1919 года в Ростове-на-Дону, как коммунистический редактор и член Воронежского губисполкома был захвачен деникинской контрразведкой, под угрозой расстрела дал показания, в которых признался в ненависти к большевикам и объяснил своё сотрудничество с советской властью безденежьем, страхом и отчаянием. Позднее это признание попало в руки ЧК и спустя многие годы, в 1928 г., было использовано как компромат против Нарбута. Освобождённый при налёте красной конницы, вновь официально вступил в РКП(б).


В 1920 г. возглавил одесское отделение РОСТА, редактировал журналы «Лава» и «Облава»; подружился с Э. Баг­рицким, Ю. Олешей, В. Катаевым, который позднее вывел Нарбута в романе «Алмазный мой венец» под прозвищем «колченогий». В 1921—1922 гг. заведующий УкРОСТА в Харькове.

ЗАХОЛУСТЬЕ.

Прилипли хаты к косогору,
Как золотые гнезда ос.
Благоговейно верят взору
Ряды задумчивых берез.
Как клочья дыма, встали купы,
И зеленеет пена их.
А дали низкие — и скупы,
И скрытны от очей чужих.
Застенчиво молчит затишье,
Как однодневная жена.
И скромность смотрит серой мышью
Из волокового окна.
А под застрехой желто-снежной —
Чуть запыленный зонтик ос.
И ветер грустью безнадежной
От косогора, хат, берез.

В 1922 г. переселился в Москву, работал в Наркомпросе; от поэзии отошёл. Осно­вал и возглавил издательство «Земля и фабрика» (ЗиФ), на его базе в 1925 г. совместно с издателем В. А. Регининым основал ежемесячник «Тридцать дней». В 1924—1927 гг. заместитель заведующего Отделом печати при ЦК ВКП(б), в 1927—1928 гг. один из руководителей ВАПП.

СЕАНС.
Для меня мир всегда был прозрачней воды.
Шарлатаны — я думал — ломают комедию.
Но вчера допотопного страха следы,
словно язвы, в душе моей вскрыл этот медиум.
С пустяков началось, а потом как пошло,
и пошло — и туда, и сюда — раскомаривать:
стол дубовый, как гроб к потолку волокло,
колыхалось над окнами желтое марево,
и звонил да звонил, что был заперт в шкапу,
колокольчик литой, ненечаянно тронутый.
На омытую холодом ровным тропу
двое юношей выплыли, в снег опеленуты.
Обезглавлен, скользя, каждый голову нес
пред собой на руках, и глаза были зелены,
будто горсть изумрудов — драконовых слез —
переливами млела, застрявши в расщелинах.
Провалились и — вдруг потемнело.
Но дух
нехороший, тяжелый-тяжелый присунулся.
Даже красный фонарь над столом — не потух!
почернел, как яйцо, где цыпленок наклюнулся.
— Ай, ай, ай, — кто-то гладит меня по спине, —
дама, взвизгнув, забилась, как птица в истерике.
Померещилось лапы касанье и мне…
— Боже, как хорошо! — мой товарищ вздохнул,
проводя по лицу трепетавшими пальцами.
А за окнами плавился медленный гул:
может, полночь боролась с ее постояльцами.
И в гостиной — дерзнувший чрез душу и плоть
Пропустить, как чрез кабель, стремление косное —
все не мог, изможденный, еще побороть
сотворенной бурей волнение грозное.
И, конечно, еще проносили они —
двое юношей, кем-то в веках обезглавленных,
перед меркнущим взором его простыни
в сферах, на землю брошенных, тленом отравленных.

В 1928 г. исключён из партии за сокрытие обстоятельств, связанных с его пребыванием на юге во время гражданской войны, одновременно уволен с редакторских постов. Жил литературной подёнщиной. В 1933 г. вернулся к поэзии.

РОССИЯ

Щедроты сердца не разменяны,
и хлеб — все те же пять хлебов,
Россия Разина и Ленина,
Россия огненных столбов!
Бредя тропами незнакомыми
и ранами кровоточа,
лелеешь волю исполкомами
и колесуешь палача.
Здесь, в меркнущей фабричной копоти,
сквозь гул машин вопит одно:
— И улюлюкайте, и хлопайте
за то, что мне свершить дано!
А там — зеленая и синяя,
туманно-алая дуга
восходит над твоею скинией,
где что ни капля, то серьга.
Бесслезная и безответная!
Колдунья рек, трущоб, полей!
Как медленно, но всепобедная
точится мощь от мозолей.
И день грядет — и молний трепетных
распластанные веера
на труп укажут за совдепами,
на околевшее Вчера.
И Завтра… веки чуть приподняты,
но мглою даль заметена.
Ах, с розой девушка — Сегодня! — Ты
обетованная страна.

1918
Воронеж

26 октября 1936 г. арестован НКВД по обвинению в пропаганде «украинского буржуазного национализма». Причислен следствием к членам «группы украинских националистов — литературных работников», которая якобы занималась антисоветской агитацией, был осуждён на пять лет лишения свободы по статьям 58—10 и 58—11 УК РСФСР. Осенью Нарбут был этапирован в пересыльный лагерь под Владивостоком, а в ноябре — в Магадан

2 апреля 1938 г., во время кампании массового террора в колымских лагерях (декабрь 1937 — сентябрь 1938), вошедшего в историю под названием «гаранинщина», против Нарбута было возбуждено новое уголовное дело по обвинению в контрреволюционном саботаже. 4 апреля он был допрошен, 7 апреля было составлено обвинительное заключение и постановление тройки НКВД. 14 апреля в свой день рождения  Нарбут был расстрелян в карантинно-пересыльном пункте № 2 треста «Дальстрой». А по данным свидетеля Тихомирова, Владимира Ивановича утопили вместе с другими заключенными,  взорвав баржу на Колыме, таким образом освободив лагерь от инвалидов.

Стихотворение, полное любви к другу-поэту, написал Михаил Зенкевич, который не мог опубликовать его в ту пору:

Жизнь твоя загублена,
как летопись.
Кровь твоя стекает
по письму!

2 комментария

  1. Спасибо за публикацию и знакомство с незаурядным поэтом и человеком, его стихи притягиваю яркими образами.
    Страшное было время, когда каждый человек, не являющийся серой массой, должен был обозначить свою принадлежность, а стоило ему попробовать обмануть, как этот обман оборачивался для него погибелью; так ведь надо же понимать, что и сказанная прада была бы погибелью, только сиюминутной.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован.