Ну, здравствуй… Третья пятерка июля 2018

Эмигрантское

Я иду по городу, он многолик и многоголос,
он течёт мне навстречу по нагретой солнцем брусчатке,
ныряет в глаза, пропитывает собой насквозь
и выливается на улицу через пятки.
Вот проскочил взъерошенный рыжеволосый шкет,
за ним – старушка на синем велосипеде,
остановилась и с интересом смотрит мне вслед…
а эта приятная пара – мои соседи.
Город пьянит и влюбляет, как молодое вино,
в бульвары, в соборы, в аистов на старых крышах,
“Gruezi!” – шепчу я ему по-швейцарски, но
он не понимает меня или пока не слышит.
И всё же я чувствую – он потихоньку во мне
осматривается и уже облюбовал себе угол;
я иду по городу, и с каждым шагом сильней
мы обживаем друг друга.

По старинке пишу письмо

По старинке пишу письмо на обычном листочке в клетку,
А за окнами серый смог, духота – городское лето.
«Снова лето… Промчался год, день за днём целый год… Не верю!
Где же ты, мой гусляр Садко, мой любимый, моя потеря?

Ты так нежно мне пел романс, что смущённо умолкли птицы,
И казалось – сама луна на макушку сосны садится,
Чтоб запомнить твои слова и потом их шептать влюблённым,
Волны бросились целовать скальный берег и мох зелёный.

Кто бы знал, как жалею я, что на видео не снимала!..
Драгоценностей не суля, ты дарил мне совсем немало:
Жаркий шёпот, восход, закат, ночи страсти, и песни, песни…
Всё имущество – в рюкзаках. Отпуск – это всегда чудесно!

Мы вернулись тогда домой, с головою ушли в работу.
Почему с той поры, родной, не поёшь ни единой ноты?
Я скучаю по ним всегда, даже если ты рядом, солнце, –
Хочешь, мы полетим туда, где тебе опять запоётся?

Так работать – нехорошо! Нужен отдых – костёр, палатка,
И купания нагишом, и рассветы в объятьях сладких,
Чтобы всё вспоминать зимой…»

Как же всё-таки нынче душно!
Я дописываю письмо и кладу под твою подушку…

Сливы

Последний день последнего тепла…
Растерянное солнце крыши гладит
и сливы утопают в маринаде,
пока ты делишь жизнь напополам.
Глядишь на свой оконный силуэт,
на новые скруглённые изгибы –
не так давно тебе приснилась рыба
(хоть ей запретно верить в сорок лет).
И было всё: и страх, и стыд, и злость –
что ты одна, что раньше не случилось.
Но тут же, восхваляя Божью милость,
от радости смеялась – что сбылось!
Закатанные банки встали в ряд,
сменились день на ночь, тепло на ливень.
И в эту осень – нет тебя счастливей,
и всё равно, что люди говорят…

Шурави

Моим друзьям, прошедшим Афганскую войну, посвящается

На посту – караульный. В горах – засада. И трассируют пули. И ночь светла.
Спит вповалку взвод (наконец – прохлада), но не спит в Кабуле Наджибулла.
В офицерском блоке бренчит гитара…
– Ты, браток, до дембеля продержись! –
А потом – в Ташкент, и домой – в Самару.
Под горой – арык. За арыком – жизнь.

…в кишлаках меняют гашиш на мясо, ткут ковры, рожают, растят бачат…
но кровавым заревом опоясан – за хребтом разбитым – Джелалабад.
А с утра – жара. На зубах горячей сладковатой пылью скрипит Афган.
– Здесь война, солдат. На войне не плачут.
Отгорюешь после. Терпи, братан!

…стал осколком памяти для кого-то, упорхнувший облаком с этих гор,
рядовой 4-ой сапёрной роты. (Потому что первым идёт сапёр).
Здесь одна война, и одна дорога – вдоль ущелья. «Духи» смелей и злей
от того, что профиль чужого Бога
отпечатан пламенем на скале.

…а в «зелёнке», в утренней дымной сини – бородатый снайпер. В прицеле – жизнь.
Но парнишке кажется: там – Россия разметала косы шуршащей ржи…
и уже как будто дрожит над пашней – соловьиной зыбью – афганский жар.
Шурави светло… и почти не страшно…
но вздыхает эхо: «Аллах акбар!».

– Спи, Бача! – в неполные девятнадцать. Пусть стакан наполненный будет пуст. –
Третий тост. Измученный Ан-12 принимает свой неподъёмный груз
и летит домой, где опять о чести говорят с трибун, где гремит оркестр…
– Как живёшь ты, Родина, с грузом 200?
Как ты тащишь цинковый этот крест?

…четверть века кто-то, хрипя от боли, видит сны, проросшие на крови.
И, пронзая душу, над голым полем острым клином тянутся… шурави.
И колотят годы в плечо, с отдачей.
На плите гранитной горит свеча.
– Третий тост, братан… Шурави не плачут?..
Отгорюешь после. Терпи, Бача.

Ну, здравствуй

Ну, здравствуй, пап…
Прости, что так долго не был
Над нашим селом уже третья истлела  зима
Скворцы обживают  апрельское теплое небо
Желтеющим пухом рассыпалось солнце на вербах
Я помню прекрасно – как ты обожала их,  мам…
С каким настроеньем
Мы в храм приходили все вместе
Пушистые кустики гордо в руках я держал
Мне грудь холодил, на шнурочек привязанный крестик,
И свечи горели и пелись церковные песни,
А нынче на Ваших крестах вдруг проклюнулась ржа
Прости меня мама
За то, что я был непослушен
Бывало,  всплеснешь ты руками –какой обормот!
А ты папка, помнишь, как драл мне торчащие уши?
Прости и помилуй Господь мою грешную душу
Казался мне сладким  тогда каждый сорванный плод
Наш дом еще жив
Даже вишни растут в огороде
Приехать бы летом – такой бы сварился  компот
Не помнишь рецепт? Ты соседке дала его вроде…
Он рядом лежал с похоронкою,  в старом комоде
И бабка вздыхала, какой урожайный был год…
Вот так и живем
Заросли наши пляжи и пашни
В тогдашнее время и яблоку негде упасть
А Сам – то, слыхать, все заводит с америкой шашни
Похоже, не только у них посносило все башни
Неужель не видно? – как янки раззявили пасть
Сейчас зашкурю
И пройдусь  поначалу грунтовкой
А синенькой – после, вот дерн подтрамбую ногой,
Проклятый артроз – и в помине нет старой сноровки
Ну все…, мне пора …, там на мкаде ужасные пробки…
Приеду на майские – к деду на вечный огонь…

One comment

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован.