Румба Сарагины. Вторая пятерка октября.18.

ржавеющий

Светоносова

Вокруг – седые камни да ковыль.
Броню мою давно покрыли пыль
Да ржавчины коричневые пятна.
Я думал, что от смерти защищен,
Попав сюда зелененьким ещё.
Но всё же умер… в восемьдесят пятом.

Известно: на войне как на войне.
На родине забыли обо мне,
Списав в утиль, как тряпку половую…
А ведь когда-то нужен был…пока
Я подставлял железные бока
Под каждую атаку пулевую.
На рытвинах извилистых дорог
Я башню так рачительно берёг,
Когда «сносило башни» командирам,
Не видевшим давно спокойных снов.
Тем, что в бою теряя пацанов,
Не успевали в душах штопать дыры.

В тот день всё было вроде как всегда:
Дремала где-то хищником беда,
От зноя сонно колыхались горы.
Мы двигались на дальний перевал,
И каждый об одном лишь горевал:
Что – скука… И домой еще не скоро.

Я виноват…ребят собой не спас…
Когда в пыли заложенный фугас
Рванул. Да так, что мир перекосило.
Я дёрнулся из всех железных сил,
Заполыхал, нещадно зачадил
И… превратился в братскую могилу…

Теперь я здесь. Не БТР, а лом…
Мне время рыжей пылью замело
Уродливые раны. Но порою
Мерещится, что я еще живой…

И только бродит ветер-часовой
По кладбищу ржавеющих героев*…

*кладбище военной техники в Афганистане*

Семёнов

Роман Ненашев

Последствием трагических аварий
к Семёнову являлась как к себе
одна из этих вымышленных тварей
с крючком стальным в разорванной губе.
Семёнов пил, Семёнов спал тревожно,
во сне своём невнятное крича,
а тварь садилась рядом осторожно
с набором средств дежурного врача.
В пустой стакан накапывала капель,
поджав кровоточащую губу,
и щупальце, холодное как скальпель,
скользило по семёновскому лбу.
И лунный свет сползал на одеяло,
оконный переполнивши проём,
но ночь уже давно не оделяла
Семёнова счастливым забытьём.
Он открывал глаза и видел снова
сквозь медленно сгущавшуюся тьму,
как эта тварь из мира внеземного
плыла по тёмной комнате к нему.
И глаз её блестящая монета,
и головы светящийся овал…
Семёнов помнил, где его планета,
Семёнов план побега рисовал.
И на часы взглянувши как на компас,
в котором стрелки бились, но не шли,
открыл окно и вышел в чёрный космос
на поиски затерянной Земли.

Минская осень

Ирина Жизневская

Минская  осень  короче  глотка,  звонче  цыганской  пирушки…
Греюсь  за  чашечкою  молока  в  тихой  уютной  кафушке.  Минск  на  закате  прохладен  и  нов,  ластятся  к  небу
высотки.  Взбалмошный  город!  и  пахнет  чуднО:  драниками  и  шарлоткой.

Милая  осень!  Кармин  и  шпинель  сыплются  клёнам  в  ладошки.  Льнёт  к  волосам  паутинок  фланель,  щурятся
лужи,  как  кошки.  Вечер  густеет.  Стекает  закат  с  клёнов  плечистых  на  лужи. Зябко  закату,  ему  б   молока.
Температурит.  Простужен…  Ветер  игрив,  подростково-басист,  треплет  каштан  в  оторочке.   Еду домой,  говорливый  таксист  с  мысли  сбивает,  со  строчки.  Пуговкой  к  небу  пришита   луна,  краешек  чуть  скособочен…

Выдохну  день  на  туманность  окна  и  улыбнусь.  Доброй  ночи!

Пёс одиночества

Лилия Слатвицкая

По пустынному пляжу, где хочется
Строить замки, мечтать и молчать,
Жёлтый пёс моего одиночества
Пробежался сегодня, ворча.
Растоптал пару вычурных башенок,
Вырвал с корнем надежды росток,
Вывел носом в песке, бесшабашно так,
Залихватскую надпись “и что?..”

И, действительно, что размечталась-то?
Понастроила рыжих дворцов…
Вот молчать – это наше, пожалуйста!
Сделай, сделай построже лицо!
Только я улыбаюсь по-прежнему,
Сознавая, что верю, люблю,
Я песок засеваю надеждами,
И собаку по холке треплю.

Румба Сарагины

Константин Кондитеров

Детство. Жар. Молоко и мёд.
Он в постели прекрасно болен.
Чёрный чай. Чёрно-серый йод.
Только флагам кумач дозволен,
что из ржавых обрезков труб
над восторженным пионером
прославляют ударный труд
арестантов. Они все в сером
на работу идут с войны
по замёрзшим блокадным трупам
с чувством гордости и вины.
Сарагина танцует румбу.

Дать бы точку опоры им –
повернули бы Землю круто.
Но сквозь памяти серый дым
смутный страх проступает. Смута
завершилась не так давно
укреплением новой власти.
Им поведал о том в кино
лицедей, миновавший кастинг.
Шёл в атаку как будто он,
крупным планом он падал с крупа,
как бы пулей врага сражён.
Сарагина танцует румбу.

В шуме песен казённых вдруг
слышен был Окуджава. Галич
звал на площадь. И слово «друг»
отличалось от «верь, товарищ»,
как от «Шипки» и «Примы» на
неказистой витрине «Ява».
Опьяняла бродяг страна.
Охмуряла трудяг держава.
Но сквозь ложь, как сквозь ткань мешка –
шило, хрипло, надрывно, грубо
пел Высоцкий «хозяюшка».
Сарагина танцует румбу.

Он в постели горяч, как печь.
Загорается нить вольфрама.
Колеёй убегает речь
от первичного слова «мама».
Словом было вторым «нельзя».
Быть нельзя, и не быть нельзя им.
Крокодил проглотил ферзя.
Солнце съел на обед хозяин.
Третье слово, конечно, «дай».
И бушприт корабля Колумба
пикой рая пронзает край.
Сарагина танцует румбу.

Жар спадает. Он сладко спит.
Рядом – тело холодной грелки.
Нарезает круги бушприт,
обернувшись минутной стрелкой.
Грелка выросла, почернев,
вон из омута ощущений.
Над постелью, гриваст как лев,
наклонился седой священник.
За спиной у него стоят,
неподвижные как два румба,
двое серых слепых солдат.
Сарагина танцует румбу.

Серый сумрак за дверью пуст.
По тоннелю разносит эхо
стук шагов, что похож на пульс.
Так трещит скорлупа ореха.
Яркий свет. Перекличка птиц.
Строй слепых по команде «целься»
к омертвелым зрачкам глазниц
прислонил окуляры «цейса».
От дурацкого слова «пли»
завертелась планета. Кругом
вновь пошла голова Земли.
Сарагина танцует румбу.

One comment

  1. Все авторы хороши!..
    Константину Кондитерову — Вы – молодчина!!!

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован.