Вторая пятерка декабря. Яма.

Яма

Речная Нимфа

Вот я стою на коленях, уставясь в яму –
в яме поэты, священники, доктор Кох.
Конвой равнодушен, могильщики мрачно-пьяны,
над ямой лишь мы и убийцы, и грустный Бог.

Бог милосерден, невидим, привычен к боли,
а мне бы – хоть слово напутствия в этот час,
когда в барабаны наганов ложатся пули,
и нового утра не будет для бывших нас.

Я помню гимназию, танцы и реверансы,
вокзал Царскосельский, поездки на Острова –
наивность простительна, мудрость – не книги в ранце.
Но пули – лекарство от памяти в головах.

Елагинский парк, летний вечер – ведь было, было,
но где я теперь, и в кого превратились вы? –
подлец и палач, а когда-то я вас любила.
Теперь пусть вас любят расстрельные эти рвы.

Когда-то Фон Арьен, а ныне чекист Фонарьин –
вы продали душу, но дьявол не заплатил.
Всё меньше людей рядом с вами, всё больше тварей,
и ров нам на всех один, и конец один.

Пока вы здесь целитесь в стриженый мой затылок,
я жду, и из горла выходит последний пар.
Стреляйте уже, чтобы я навсегда остыла,
не нюхала больше в бараке зловонных нар;

забыла плакат, где рабочий, багров и молод,
готовится насмерть забить старичка в пенсне,
а над дамой в шляпке воздет рисованный молот:
вот молот, товарищ, убей их – куда ясней?

И к молоту – серп, а крестьянина – в жертву, в жатву.

Соловецкий ветер, проволокой звеня,
дышит морозом, а мне нестерпимо жарко.

Казнь без вины так обидна,
нелепа, жалка.

Вшей только жалко –
погибнут здесь без меня.

Горбатые

Ирина Суворова 4

В каменном створе штольни климат один – зима. Дед был, насколько помню, с виду “тюрьма-сума”. Руки, кайло, лопата – всё чем старик богат, я была чуть крылата, он – тяжело горбат. Гнёзда каменоломен смял вековой ледник. Крылья мои в ладонях грел по ночам старик. По бугорку ключицы зря ловил перьев след, – я была недоптицей, он – безнадёжно слеп. В шахте кайло уронишь – эхо всплакнёт бедой. Дед меня звал детёныш, ладил в горсти’ гнездо. В жилах гранита, меди, выход искал, окно. Грезил он встретить небо, мне было всё равно.
Деду шепнула, будто, вышли пером крыла, в шаге пути ждёт бухта в тысячу солнц тепла. Время нам, белокрылым, скинуть горбатость зим. Он сделал шаг с обрыва и…
Да и чёрт бы с ним.

Слеп, горб макушки выше – весь в чудака-отца.
Всхлипы пацан услышал нетопыря-птенца.
В горсти кормушку сладил, крылья согреть помог…
С ним были чёрт и ладан, и, показалось, – Бог.

 

Бриться перед боем…

Кованов Александр Николаевич

В сборник
“Бешавер – 1987”

Ротному: старшему лейтенанту
Абсалямову Фариту
Алекперовичу

“Бриться перед боем – первая забота” –
приучал нас ротный, старший лейтенант.
Отрывал подшиву, грязную от пота,
и учил иголкой править ровный кант.

На вопросы наши отвечал с усмешкой,
объяснял причину в нескольких словах:
“Жизнь играет с нами то в “орла”, то в “решку”…
Бритого на небо не возьмёт Аллах”.

Понимая шутку трезвой головою,
зная, что за это может и влететь,
мы сдирали шкуру старою “Невою”,
и не торопились в небо улететь.

И никто, конечно, суеверным не был.
Выжить под обстрелом – надобен талант.
…Улетел под утро в неродное небо,
начисто побритый, старший лейтенант.

Гуси

Ирина Суворова 4

На койке справа Птица – позывной (здесь фио как и там никто не помнит), оброненный в больничный бокс войной подбитый гусь, а попросту, – наёмник, готовясь к дислокации за грань (на шансах крест – гангрена скверный вестник), поклялся сдохнуть позже чем герань (вокруг все мрут, она цветёт, хоть тресни).
И мы (грешны, поступок, каюсь – дрянь, но чем ещё занять себя в больнице), поспорили, – я ставил на герань, спинальник слева – рубль забил на Птицу.
Свой своего почует за версту: по взгляду, следу, брошенному слову. Грозил культяпкой правый фланг горшку, отборным матом слева крыли флору.

Тех птиц не сдержишь, как ни карауль.
Гусиный взвод поймал попутный ветер.
Герань цвела.
Из пальцев выпал рубль.
…Спинальник тоже утром не ответил.

Поединок

Светлана Илларионова

Жара плыла – по небу, по земле,
стекала с крыш
до сумрачных подвалов.
Показывая беспощадность нрава,
несла безводье,
предвещала смерть.

Росток цветка искал росинки ртом –
источник влаги, – глядя из пелёнок.
Так ищет новорожденный ребенок
сосок, едва запахший молоком, –
и поиском напрасным изнурён,
тревожно спит – и худ, и нездоров.

…А за него, забрав платком седины,
земля вела с июлем поединок.

Корнями чрево глубже распоров,
спасала жизнь тому,
кто с ноябрём
уйдёт в неё
и станет продолженьем.

Мать иссыхала
до изнеможения,
надеясь, что вот-вот услышит гром.

Была жара. Неистовой была.
А после – дождь, вслепую, не наотмашь.
И не беда, что сын стоял намокшим –
ему достанет ласки и тепла.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован.