Гений бреда. Даниил Хармс.

Ранним морозным  утром 2 февраля 1942 года в тюремном дурдоме Ленинграда при «Крестах» на Арсенальной набережной от голодного истощения скончался известный поэт, писатель Даниил Иванович Ювачев-Хармс. Как оказался этот молодой(37 лет), талантливый и экстравагантный интеллигент в столь неблагородном учреждении ?

В августе 1941 в осаждённом немцами Ленинграде на него написала донос Антонина Оранжиреева ( Розен), лучшая подруга поэтессы Анны Ахматовой. На вечеринке, где присутствовала наряду с другими и Антонина Розен, Даниил Хармс наговорил не только на свой арест, но и по законам военного времени – на расстрел:
«Советский Союз проиграл войну в первый же день. Ленинград теперь либо будет осажден или умрёт голодной смертью, либо разбомбят, не оставив камня на камне. Тогда же сдастся и Балтфлот, а Москву уже сдадут после этого без боя.

Если же мне дадут мобилизационный листок, я дам в морду командиру, пусть меня расстреляют; но форму я не надену и в советских войсках служить не буду, не желаю быть таким дерьмом. Если меня заставят стрелять из пулемета с чердаков во время уличных боёв с немцами, то я буду стрелять не в немцев, а в них из этого же пулемета.
Для меня приятней находиться у немцев в концлагерях, чем жить при Советской власти»…

Даниил Хармс (30 декабря 1905 – 2 февраля 1942), урождённый Юмачев, сын дворянки Надежды Колюбакиной из  древнего немецкого рода Ференсбахов, выведенная из аристократического круга за революционные настроения и  Ивана Ювачева- Миролюбова, морского офицера, народовольца, наказанного царским правительством 15-летней каторгой и вечным поселением на Сахалине.


В детстве Даня был англофилом, страстно желавшим быть похожим на своего любимого персонажа – Шерлока Холмса. Тогда и возник первый его псевдоним – Харм (harm – англ. вредить, т.е. вредитель). В годы обучения в немецкой школе (1915-1918) (die Realschule), входившей в состав Главного немецкого училища Святого Петра (Петришуле)  к этому псевдониму прибавляется «с» – Хармс.

Даниил Хармс в молодости.

Но это был тогда не единственный псевдоним: в годы окончания Первой Мировой  и до середины 1920-х он чаще всего щеголял с фамилией «Карл Шустерлинг». В разгар антинемецкой истерии. Чтобы понять каков был вызов обществу, представьте, что осенью 1999 года какой-нибудь ученик питерской средней школы требовал бы себя называть Шамиль Радуев или Салман Басаев.


Вся  жизнь Хармса была  вызовом стране и её обществу.  Он был «антигосударственником, юродивым и русофобом». Юродство здесь – защитная маска, это старый, испытанный русский метод отгородиться от государства, жить вне его, получая прощение там, где здоровому не поздоровилось бы.

Так начинается голод:
с утра просыпаешься бодрым,
потом начинается слабость,
потом начинается скука,
потом наступает потеря
быстрого разума силы,
потом наступает спокойствие.
А потом начинается ужас.

Даниил Хармс, 1937


Хармс везде был чужим В среде левых писателей, в среде придворных Впрочем, за стойкость принципов некоторые из приспособленцев уважали его до самой смерти . Помощь вечно бедному, часто голодавшему поэту оказывал Каземир Малевич, Самуил Маршак, в конце 1930-х и до смерти Хармса – Леонид Пантелеев. Они помогали ему деньгами, но никогда – работой или заступничеством перед властью, что до сих пор в России норма в среде чекистской творческой интеллигенции

Автор знаменитого “…квадрата” Казимир Малевич (1879 – 1935)


Таких упёртых, с чувством собственного достоинства писателей в 30-е было не много: Варлам Шаламов, Андрей Платонов, да фантаст Александр Беляев. Всех троих можно тоже, как и Хармса, смело записывать в «русофобы и антигосударственники».

Автор “Человек-амфибия” Александр Беляев (1884- 1942)

Александр Беляев  почти полностью повторил последние дни Хармса – умер месяцем раньше в оккупированном немцами Пушкине. «Дождался освободителей»: немцы похоронили Беляева с почестями как великого русского писателя. А его жена и дочь уже полностью повторила путь жены Хармса – убежав из СССР в Германию с фашистскими оккупантами.

Даже при аресте ОГПУ в 1931-м никто из тогдашней творческой интеллигенции не решился вступиться за Хармса . Хлопотал лишь его отец, старый семидесятиоднолетний политкаторжанин и сотрудник Красного Креста. Власти пошли на встречу «видной жертве царского режима», и заменили его сыну,а заодно и другим писателям-подельникам 3 года лагерей на ссылку.

Отец Хармса Иван Павлович

Причины этого ареста  – «за вредительство в детской литературе».  К моменту задержания поэтов- обэриутов в ОГПУ на них лежало 7 доносов –  Николая Асеева и Осипа Брика,   коллективное письмо студентов ЛГУ,а также донос от соседей по квартире, где Хармс и соратники в декабре 1931-го громко распевали «Боже, Царя храни!», а также провозглашали тосты в память Его Величества Государя Императора Николая Александровича.

Буря мчится. Снег летит.
Ветер воет и свистит.
Буря страшная ревет,
Буря крышу с дома рвет.

Крыша гнется и грохочет.
Буря плачет и хохочет.
Злится буря, точно зверь,
Лезет в окна, лезет в дверь.

Даниил Хармс, <1931>

Из протоколов допросов Даниила Хармса

Уполномоченному Бузникову, который допрашивал Александра Введенского, вел дело Хармса,Даниил рассказал на допросе:

“Становясь на путь искреннего признания, показываю, что являлся идеологом антисоветской группы литераторов, в основном работающих в области детской литературы, куда помимо меня входили А. Введенский, Бахтерев, Разумовский, Владимиров (умер), а несколько ранее Заболоцкий и К. Вагинов. Творчество нашей группы распалось на две части.”

Творчество Хармса целиком соответствовало концепции ОБЭРИУ (Объединения Реального Искусства) – группы деятелей культуры, основанной в конце 20-х гг. в Ленинграде. Представители этого движения проповедовали отказ от традиций в искусстве, гротеск и эстетику абсурда.  Официозные критики называли их творчество «поэзией классового врага». Поэтому произведения Даниила Хармса не печатались, и он мог реализовать себя только в нише детской литературы.

Интересно, что Хармс позиционировал себя, как ненавистник детей. Персонаж одного из его рассказов предлагал сбрасывать детей в яму, забрасывая сверху известью. При этом он говорил, что «склонность к детям» почти то же самое, что склонность к зародышу, а это почти то же, что склонность к испражнениям. 

«Я не люблю детей, стариков, старух и благоразумных пожилых. Я уважаю только молодых, здоровых и пышных женщин. К остальным представителям человечества я отношусь подозрительно… Травить детей — это жестоко, но ведь надо же с ними что-то делать… Я всегда ухожу оттудова, где есть дети». Так говорил поэт Даниил Хармс

«С улицы слышен противный крик мальчишек. Я лежу и выдумываю им казнь. Больше всего мне нравится напустить на них столбняк, чтобы они вдруг перестали двигаться. Родители растаскивают их по домам. Они лежат в своих кроватках и не могут даже есть, потому что у них не открываются рты». Это еще одно документальное высказывание Хармса.

Как Володя быстро под гору летел

На салазочках Володя
Быстро под гору летел.

На охотника Володя
Полным ходом налетел.

Вот охотник
И Володя
На салазочках сидят,
Быстро под гору летят.
Быстро под гору летели –
На собачку налетели.

Вот собачка,
И охотник,
И Володя
На салазочках сидят,
Быстро под гору летят.
Быстро под гору летели –
На лисичку налетели.

Вот лисичка,
И собачка,
И охотник,
И Володя
На салазочках сидят,
Быстро под гору летят.
Быстро под гору летели –
И на зайца налетели.

Вот и заяц,
И лисичка,
И собачка,
И охотник,
И Володя
На салазочках сидят,
Быстро под гору летят.
Быстро под гору летели –
На медведя налетели!
И Володя с той поры
Не катается с горы.

Скорее всего, это было всего лишь частью эпатажного образа, ведь сами дети очень любили стихи и публичные выступления Даниила Хармса, которые приводили ребятню в восхищение. 

Читая свое стихотворение, этот чудак мог вдруг вытащить из кармана крохотную пушку, неожиданно выстреливающую, или вынуть изо рта разноцветные теннисные шарики. Фокусы с ними были одним из его излюбленных занятий, и жонглировал шариками он виртуозно!

Фокусы

Средь нас на палочке деревянной
сидит кукушка в сюртуке
хранит платочек румяный
в своей чешуйчатой руке.
Мы все как бабушка тоскуем
разинув рты глядим вперед
на табуретку золотую –
и всех тотчас же страх берет.
Иван Матвеевич от страха
часы в карман переложил
А Софья Павловна старуха
сидела в сокращеньи жил
А Катя в форточку любуясь
звериной ножкой шевеля
холодным потом обливалась
и заворачивалась в шенкеля.
Из-под комода ехал всадник
лицом красивый как молитва,
он с малолетства был проказник,
ему подруга битва.
Числа не помня своего
Держал он курицу в зубах.
Иван Матвееча свело
загнав печенку меж рубах.
А Софья Павловна строга
сидела выставив затылок
оттуда выросли рога
и сто четырнадцать бутылок.
А Катя в галстуке своем
свистела в пальчик соловьем
стыдливо кутаясь в меха
кормила грудью жениха.
Но к ней кукушка наклонялась
как червь кукушка улыбалась
потом на ножки становилась
да так что Катя удивилась
от удивленья задрожала
И как тарелка убежала.

Даниил Хармс, 2 мая 1927

Шарики порхали у него в руках, исчезали в карманах, ботинках, во рту, в ушах, появлялись в самые неожиданные моменты, причем множась на глазах. Часто «выступление» заканчивалось тем, что в руках у Даниила оставался только один шарик, который оказывался… яйцом, сваренным вкрутую. Чтобы доказать, что это не шарик, Хармс чистил яйцо и тут же съедал, посыпав солью, которую доставал из кармана…

Еще одним увлечением Хармса было рисование. Стены его комнаты, потолок были разрисованы.  Писатель обожал классическую музыку – Генделя, Баха, Моцарта, Шостаковича… Что же касается литературы, Хармс  преклонялся перед гениями Маяковского и Гоголя, с которыми он был, безусловно, творчески связан. Нравился писателю и юмор Козьмы Пруткова.

Даниил Хармс был мастером эпатажа. Он обожал маленьких собачек, особенно такс. На прогулках с ним всегда была одна из них. Высокий рост писателя резко контрастировал с песиком. Клички своим собакам Хармс давал крайне оригинальны: «Бранденбургский концерт» или «Чти память дня сражения при Фермопилах».

Необычен был и внешний облик Даниила Хармса, выбор которого был продиктован образом Шерлока Холмса. Поэт одевался в клетчатый сюртук, носил серые гольфы и большую серую кепку. Имидж любимого литературного героя дополняли трость и  курительная трубка.

Даниил Хармс на балконе Дома книги. Фото 1930 г.

Хармс создал свой собственный шифр, который вначале напоминал загадочные фигурки из детектива. Позже писатель придумал особую систему значков, обозначавших все буквы алфавита. С их помощью Хармс зашифровывал свои дневники, опасаясь, что их могут прочитать чужие люди. Тем более что в своих записках он часто дурно отзывался о советской власти.

Оригинальный во всех своих проявлениях, Хармс очень любил розыгрыши, которые готовил заранее. Один раз в гостях, несмотря на присутствие дам, он начал неожиданно стягивать с себя брюки. Все остолбенели. Однако, под верхними штанами были еще одни! Вообще, Хармс обожал шокирующие ситуации. Иной раз он мог подойти к окну в совершенно раздетом виде. На возмущения соседей писатель отвечал так:

«Что приятнее взору: старуха в одной рубашке или молодой человек, совершенно голый? И кому в своем виде непозволительно показаться перед людьми?»



У Хармса было две жены.Первая, с которой прожил 7 лет – французская еврейка Эстер Русакова. Вторая – Марина Малич, по отцу – из знатного княжеского рода. Марина была ему другом, вторым другом был  соратник по ОБЭРИУТ, поэт Александр Введенский. Такой же выходец из революционно-аристократической семьи, «юродивый и русофоб» (за нетерпеливое ожидание Гитлера арестован в Харькове по 58-й статье в августе 1941-го, по пути в казанскую тюрьму умер в поезде).

Страсть

Я не имею больше власти
таить в себе любовные страсти.
Меня натура победила,
я, озверев, грызу удила,
из носа валит дым столбом
и волос движется от страсти надо лбом.

Ах если б мне иметь бы галстук нежный,
сюртук из сизого сукна,
стоять бы в позе мне небрежной,
смотреть бы сверху из окна,
как по дорожке белоснежной
ко мне торопится она.

Я не имею больше власти
таить в себе любовные страсти,
они кипят во мне от злости,
что мой предмет любви меня к себе

не приглашает в гости.
Уже два дня не видел я предмета.
На третий кончу жизнь из пистолета.

Ах, если б мне из Эрмитажа
назло соперникам-врагам
украсть бы пистолет Лепажа
и, взор направив к облакам,
вдруг перед ней из экипажа
упасть бы замертво к ногам.

Я не имею больше власти
таить в себе любовные страсти,
они меня как лист иссушат,
как башню временем, разрушат,
нарвут на козьи ножки, с табаком раскурят,
сотрут в песок и измечулят.

Ах, если б мне предмету страсти
пересказать свою тоску,
и, разорвав себя на части,
отдать бы ей себя всего и по куску,
и быть бы с ней вдвоем на много лет

в любовной власти,
пока над нами не прибьют могильную доску.

Даниил Хармс, 7 января 1933


Во время массовых чисток в 1937-м Хармса удивительным образом не загребли. Но он понимал, что это дело времени, и чтобы обезопасить себя, он в 1939-м симулирует шизофрению За 15-летнюю практику юродствования, поэт наловчился казаться не от мира сего, в дурдоме всё прошло гладко. Летом 1941-го Хармс , чтобы не быть призванным в войска и как источник существования  выбивает себе 2-ю группу по инвалидности – шизофрения, а также положенную пенсию.

Харис несомненно покинул бы Россию рано или поздно, однако ему не хватило времени. Как я говорил выше, его арестовали по доносу.

У арестованного справка о шизофрении, даже по законам военного времени с дурака нечего взять, кроме анализов. Хармса  свозили  на психиатрическую экспертизу, где врачи ещё раз подтвердили – «шизофреник». Вызвали ещё раз Оранжирееву для уточнения показаний, и она их, естественно дала:
«Мне известно, что Ювачев-Хармс, будучи антисоветски настроен, после нападения фашистской Германии на Советский Союз систематически проводил среди своего окружения контрреволюционную пораженческую агитацию и распространял антисоветские провокационные измышления. Ювачев-Хармс в кругу своих знакомых доказывал, что поражение СССР в войне с Германией якобы неизбежно и неминуемо. Хармс-Ювачев говорил, что без частного капитала не может быть порядка в стране. Характеризуя положение на фронте, Ювачев-Хармс заявлял, что Ленинград весь минирован, посылают защищать Ленинград невооруженных бойцов. Скоро от Ленинграда останутся одни камни, и если будут в городе уличные бои, то Хармс перейдет на сторону немцев и будет бить большевиков. Хармс-Ювачев говорил, что для того, чтоб в стране хорошо жилось, необходимо уничтожить весь пролетариат или сделать их рабами. Ювачев-Хармс высказывал сожаление врагам народа Тухачевскому, Егорову и др., говоря, что если бы они были, они спасли бы Россию от большевиков. Других конкретных высказываний в антисоветском духе Ювачева-Хармса я теперь не помню».

Хармса определили в тюремный дурдом и должны были отправить на излечение на «большую землю»,  в Новосибирск. Но в военное время психобольной – груз не первой очерёдности. Пересылка всё оттягивалась  и оттягивалась. А в Ленинграде в это время один из самых суровых периодов блокады. Психобольным положено всего 150 гр. хлеба в день.

2 февраля носилки с мертвым телом поэта вынесли во двор тюремной больницы, потому что местный морг не вмещал всех умерших…

Антонина Оранжереева

Агент НКВД  Атонина Оранжиреева так и осталась близкой подругой Анны Ахматовой, которая любовно называла ее Антой,  продолжая писать доносы на её круг до середины 50-х годов ,как и ещё одна близкая подруга поэтессы, переводчица с польского и стукачка Софья Каземировна Островская.

Софья Островская


После смерти Оранжиреевой в 1960 году Ахматова, посвятила памяти стукачки одну из лучших своих эпитафий, вошедшую впоследствии в «Бег времени»:

Памяти Анты
Пусть это даже из другого цикла…
Мне видится улыбка ясных глаз,
И «умерла» так жалостно приникло
К прозванью милому,
Как будто первый раз
Я слышала его.


А ещё в конце 1930-х Александр Введенский предупреждал Хармса в одном из писем: «Уже в который раз я тебя зову к нам в Курск подальше от твоей знакомой Анны Ахматовой и её подружки энкавэдешницы Антонины Оранжиреевой. Поверь, не доведут тебя эти женщины до добра».

Марина Малич


Жена Хармса, Марина Малич, весной 1942-го была вывезена в эвакуацию в Пятигорск. Там она встретила немцев, отступила вместе с ними в Германию. В своих воспоминаниях она описала тот 1942-й год:

«Я подумала: «Жить в России я больше не хочу…» На меня нахлынула страшная ненависть к русским, ко всему советскому. Вся моя жизнь была скомкана, растоптана. Мне надоело это русское хамьё, попрание человека. И я сказала себе: «Все равно как будет, так будет…»

После 1945-го она на короткое время поселилась у матери во Франции, в Ницце. Там от её мужа, отчима Михаила Вышеславцева, родила ребёнка. Перебралась в Венесуэлу, там вышла замуж за Юрия Дурново. Держала в Каракасе книжный магазин. Умерла в возрасте 93 лет. Всё, что ей удалось взять с собой из России – это любимая Библия Даниила Хармса, на немецком языке, и вот эта записка от него:

«Дорогая Марина. Я пошёл в Союз. Может быть, Бог даст, получу немного денег. Потом к 3 часам я должен зайти в Искусство. От 6–7 у меня диспансер. Надеюсь, до диспансера побывать дома.

Крепко целую тебя.

Храни тебя Бог.

Даня

(Суббота), 9 (августа), 1941 года. 11 ч. 20 м.»

АФОРИЗМЫ ХАРМСА.

Телефон у меня простой – 32-08. Запомнить легко: 32 зуба и 8 пальцев.

Стоять страшнее, чем летать.

Попробуй сохранить равнодушие, когда кончаются деньги.

Не смешивай чистоту с пустотой.

Мою природу постиг удар. Я стал скотом.

Все, что приятно – немного и противно.

В грязном падении человеку остается только одно: не оглядываясь, падать. Важно только делать это энергично и с интересом.

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован.