Вижу войну глазами деда. Кованов А.Н.

В

Кованов Александр Николаевич
российский писатель, поэт. Родился 20 февраля 1966 года на Алтае. В детстве публиковался в районной газете «Хлебороб Алтая» и «Пионерской правде». С 2011 года публикует стихи на сервере «Стихи.ру». Печатные издания: «Перловик Перламутрович» (Сказки на ночь), «Сервис-центр», г. Чебоксары, 2013 г. Сборник стихотворений победителей первого тура поэтического конкурса «Память сердца», Челябинск, 2014 г. Три рассказа напечатаны в журнале «Добродетель» № 3 (29) 2014 Марфо-Мариинского сестричества милосердия Брянской епархии. «Чудо с косичками» (Стихи для детей), издательство «Ладомир», г. Брянск, 2014. Автор повести «Юшка. Повесть о Человеке»

Кованов Александр Николаевич

Предисловие


     Главный герой этой книги – Кованов Иван Федулович – мой дедушка. Простой человек, защитник и труженик земли русской. Благодаря которому наша страна более 70 лет живёт без войны.


     Дедушка начал записывать свои воспоминания в конце 1984 года. Было видно, что это даётся ему нелегко. Тяжело вспоминать бои и погибших товарищей осознавая то, что ты остался в живых, а другие остались на полях сражений. Многие из них – навечно, в списках пропавших без вести.
     Вечерами, усадив всю семью, он читал нам эти воспоминания. Потом погружался в глубокое раздумье. Только сейчас я понимаю, что дедушка был одновременно и с нами, и на той войне, которая не отпускала его.
     К сожалению, его блокноты не сохранились. Взявшись за написание этой книги мне пришлось свести воедино то, что хранится в моей памяти с реальными историческими событиями и датами.
     Война – это не только грандиозные сражения и сухая статистика дат и географических названий.  Победа – это не только праздничный салют и парад на Красной площади. Война – это человеческие жизни и судьбы, перемолотые и окрепшие в страшных испытаниях. Победа – это миллионы страниц в общей истории страны о каждом человеке. О каждом, кто внёс свою лепту в эту Победу и подарил нам главное право человека – право жить.

Глава 1.
«Откуда пошли Ковановы?»

     Сейчас мне уже не у кого спросить: «Откуда пошли Ковановы?» Не у кого… Пять крестов на погосте в Самарке уже ничего не расскажут.
     Где-то в Хакасии живут две мои двоюродные сестры. Но связи с ними нет уже лет тридцать. Да и младше они меня. В детском возрасте уехали с родителями из Самарки, поэтому и спроса с них никакого.
     Придётся всё вспоминать самому, пока память ещё крепка и не выцвели в ней те заветные странички, которые хочется запечатлеть.

     Об истории Ковановых я знаю не так много, как хотелось бы. Приходится опираться только на скупые рассказы прабабушки, собирать крохи тяжёлых воспоминаний, которыми делились дедушка и бабушка.

     Предки мои были старообрядцами из Самарской губернии. Помню, как об этом рассказывала моя прабабушка – Анна Игнатьевна:

     «Ковановы раньше жили в Самарской губернии. Ни уезда, ни волости не помню. И деревня называлась то ли Кузиха, то ли Пузиха. Как-то так. После отмены крепостного права на старообрядцев-кержаков начались притеснения со стороны церкви и местных жителей. При разделе земли кержакам нарезали земельные паи вдвое меньше, чем другим крестьянам.
     Недовольны все были, конечно, но помалкивали да молились о том, кабы и последнее не отняли. Местные им так и говорили: «Отрекайтесь от старой веры, кайтесь в грехах и принимайте веру настоящую. Хотите больше земли?  Выкупайте по полной стоимости». Только родители наши крепки были в вере отеческой. Хоть и жили небогато, но от своей веры не отреклись.
     А там ещё недород и голод пошли из года в год. То дожди проливные, то засуха, то заморозки в начале лета. Мама моя рассказывала, что в нашей семье троих деток похоронили. И сами еле-еле ноги волочили. Сеяли хлеб, а урожай был с гулькин нос. Глядишь, вроде бы в удачный год в силу семья входит. А потом снова, два-три года – мука смертная.
     Вот и порешили главы наших семей – Павел Алекеевич Кованов и Игнат Матвеевич Тришечкин – в Сибирь кочевать. За лучшей долей, стало быть. По весне собрали обоз в шесть телег. А местные да окрестные кержаки как прознали про это дело, так проситься стали вместе с нами. Больше народу пойдёт – безопаснее будет. Как ни крути, а по каторжанским дорогам должен был путь идти. А там всякого люду полно: и беглые, и разбойники, и казахи-озорники. Всяк старался и купца богатого пощипать и у переселенца бедного последнее отнять.
     Пока собирались, время теряли. Всё завтра да послезавтра. Так до июля месяца и дособирались. Родители уже были готовы на следующий год отложить этот поход, но их уговаривать стали да поторапливать.
     В итоге поехало в Сибирь 18 семей. Обоз растянулся на 76 телег со скарбом, одеждой, зерном, инструментом. И оружие, конечно, при себе было. Ружей было маловато. Понаделали мужики пик, луков со стрелами, да и топоры с вилами всегда наготове были.
     Дорога в Сибирь продлилась около года. Много людей не выдержало этого испытания и повернули вспять. Кто-то в битвах с разбойниками и уральскими казаками погиб. Дети от болезней и холода умирали. Зимовать-то, пришлось в степи. Где-то под Омском это было. Вырыли землянки, сложили печки глиняные и жили в них, как мыши в норе. Почти всё зерно в пути съели. Хлеб печь не получалось. Где дров в степи взять? Перекати-поле да жалкие кустарники шли в печь. Согреешься ли этим в сорокоградусный мороз?
     Чуть растеплилось – снова в путь. О том, что попали на Алтай, переселенцы узнали от местных казахов в Кулунде. Они-то и присоветовали родителям идти на юг – в предгорья Алтая. Там, дескать, и земли побольше и властей поменьше.
     Двинули на юг и, в конце апреля 1893 года оказались в окрестностях Белокурихи. Погутарили с местными, определились с землёй и местом под строительство и, первым делом, стали землю пахать да хлеб сеять.
     Сначала для всех построили один большой барак, в котором ютились все вместе. Бабы по очереди варили еду на всех работников, стирали бельё, чинили одежду, занимались огородами. На детворе были рыбалка и охота силками да капканами. Были у переселенцев кое-какие деньжата, на которые купили они у жителей соседних сёл лошадей, коров, овец и птицу. К осени для каждой семьи уже были возведены хаты-пятистенки.
     К Покрову каждая семья перебралась в свой дом и жизнь, казалось бы, стала налаживаться.
     Суровый сибирский климат и каменистая почва предгорий Алтая посеяли рознь среди переселенцев. Кто-то хотел остаться здесь, кто-то предлагал перебраться в степные районы. Эти разногласия и привели к тому, что часть семей, бросив дома, перебралась поближе к Рубцовску. Так и появилась на этом месте Самарка. В 1895 году наши родители вспахали здесь первую борозду и построили саманные дома на берегу Склюихи.
     Зима была очень снежной. И весной Алей разлился так, что всю пойму Склюихи затопило по самые ушки. И дома – по самые крыши. Пришлось людям перебираться на бугор и строить себе новое жильё.
     Ковановы построились как раз на том самом месте, где сейчас стоит мой дом. И Тришечкины рядом, забор в забор. Так и жили по соседству, помогая друг другу во всём.
     В 1903 году у Ковановых родился сын. Нарекли его Федулом. А у Тришечкиных в 1905-м я родилась – твоя баба Нюра. Отцы наши погибли на германском фронте. А мамки наши сговорились да сосватали нас с Федулом в 1923 году. После этого моя мама уехала жить к своей двоюродной сестре в Шемонаиху, оставив меня на попечение молодого мужа.
     В 1925 году родила я деда твоего – Ивана, а в 1930 – дочку Марию.
     Как и все, вступили в колхоз. Хотя муж мой, Федул Павлович, хотел хозяйствовать самостоятельно. Старики подсказали тогда: «Не шали, Федул! А то не сносить тебе головы!» Как в воду глядели. В 30-е годы местный уполномоченный Калина человек сорок, без суда и следствия, на тот свет отправил. Зверствовал страшно. Любому прохожему мог зубы выбить, бабу или ребёнка плёткой отхлестать. И, чуть что не так, за револьвер хватался. Особо жесток он был к тем, кто Богу молился. Врывался в дома, срывал иконы и устраивал из них костёр во дворе.
     В 30-е годы в Самарку голод пригнал много народу с Украины и Поволжья. А перед самой войной немцев из Поволжья сюда пригнали. Что те, что другие – худющие. Кожа да кости. Голодные да напуганные. Покармливали, конечно. И на ноги встать помогали. Благо – земли много. Только не ленись. И в колхозе рабочие руки всегда нужны.
     Потом началась война…
     Но об этом тебе пускай дед расскажет. У него это лучше получится…»

Глава 2.
«Ванькино детство»



     Пилим с дедом дрова.
     Много их на долгую сибирскую зиму надо. Рядом с козлами уже высоченная гора из берёзовых чурбаков лежит, а всё мало и мало.
     У меня, тринадцатилетнего, уже и плечи ноют, и ноги стоять не хотят. А дед всё потягивает двуручную пилу на себя, да меня подгоняет: «Давай, Санька! Давай! К зиме нам с тобой хорошенько согреться надо. Чтобы до весны хватило».
     Допилили, наконец-то, длинный кривой ствол. Дед объявляет: «Перекур!» и достаёт из кармана пару ирисок в замусоленных обёртках. «Это тебе от зайчика…» – приговаривает.
Улыбаясь деду в ответ, тяну: «Де-е-е-д, большой я уже…» Хотя в душе искренне радуюсь этому гостинцу из кармана старенькой фуфайки.
     Этот карман был как шляпа фокусника в цирке. Чего только из него не появлялось! И пряники, и конфеты, и… Однажды даже маленький щенок появился, который стал Шариком и прожил в нашей семье семнадцать лет.
     Дед садится на пенёк, достаёт из кармана пачку «Беломора» и, привычно смяв гильзу, закуривает, с наслаждением пуская клубы сизого дыма.

     – Деда, а ты маленьким был?
     – Конечно, был! – удивляется дед.
     – А каким ты был?
     – Да, таким же как ты, Санька. Только чуток поменьше.
     – Почему поменьше?
     – Время тогда не больно сытное было. Да, к тому же, в мать пошёл – маленький да худенький. Отец мой здоровый был. Настоящий богатырь. А мама – как курочка. Вот, я посерёдке между ними и получился.
     – Деда, а каким ты в детстве был?
     – Ты уже спрашивал.
     – Не-е-е… Как ты жил в детстве?
     – Обычно жил. Как все мальчишки. С шести лет отец меня уже «мужиком» стал называть и велел матери по хозяйству помогать. Манька-то, ещё маленькая была.
     – Да и ты маленький был! Какой из тебя помощник?
     – Ишь, ты! Это сейчас вы в шесть лет в детский сад ходите. А я в свои шесть в магазин за хлебом с запиской ходил. За цыплятами присматривал, козам воду из бочки своим ведёрком наливал, мамке помогал огород полоть. Ну и Маньку нянчил.
     – Ух, ты! А гулять тебя отпускали? С мальчишками играть?
     – Отец строгим был. С утра даст задание, а сам на работу уходит. На колхозную конюшню. Задание надо выполнить. А не выполнишь – хворостиной по заднице прогуляется. Или уши надерёт.
     – Деда, а в школе ты хорошо учился?
     – Хорошо. Отец меня в пять лет начал учить чтению и счёту. Так что, не побоюсь этого слова, в школе я был среди первых учеников. Да и учёба мне легко давалась. Верил я, что грамотные люди сделают жизнь в стране лучше.
     – А какие предметы тебе нравились?
     – Арифметика, литература, география, биология и физика. Пожалуй эти. Но и в других я не отставал. Стыдно было перед отцом «тройки» домой приносить.

     Увидев, как я потупил взгляд, вспоминая свои «трояки» и «пары», дед потрепал меня по голове и продолжил рассказ.

     – Особенно хорошо мне давались арифметика, черчение и немецкий. Не буду хвастаться, но «пятёрка» по немецкому была у меня одного. Учительница была хорошая. Она говорила мне: «Иван, тебе обязательно надо быть переводчиком». А я хотел быть…
Знала бы она, как мне этот немецкий пригодится на войне…
     – Деда, а кем ты хотел быть?
     – Твоим дедом… – засмеялся он в ответ.
     – Ну, деда! Я же серьёзно спрашиваю! Ты куда после десятого класса хотел поступать?
     – Не было тогда десятого класса, Санька. Закончил я семилетку. На одни «четвёрки» и «пятёрки» закончил.
     – А потом?
     – А потом пошёл в колхоз работать. К отцу в помощники. На уборке помощником комбайнёра был. Летом коров пас. Много работы было.
     – А потом?
     – А потом началась война…
     – Деда, расскажи! Ну, пожалуйста!
     – Потом… Потом, как-нибудь. Давай-ка, ещё часок с дровами повоюем, и – в баню.

Глава 3.
«Сулико»


     Дед не любил рассказывать о войне. Несмотря на то, что его часто приглашали в школу на классные часы. Несмотря на то, что он был председателем совета ветеранов Рубцовского района.
    Конечно, он что-то рассказывал. Но это были привычные слова о подвиге советского народа в годы Великой Отечественной войны, похожие на уроки истории. Краткие, лаконичные, без упоминания о личном участии в боях. Знал я только что дед воевал на 4-м Украинском фронте, был обыкновенным пехотинцем и связистом. Разговорить деда мне никак не удавалось.
     Скромным человеком был дедушка. Старый пиджак с медалями надевал только 9 мая, когда в Самарке проходил торжественный митинг у памятника погибшим односельчанам.
     Когда Великой Победе исполнилось ХХХ лет, дед прочитал на митинге свою поэму. Огромный поэтический труд на 96 листах, напечатанных на машинке. Он сумел рассказать в стихах о каждом односельчанине, прошедшем войну. О живых и павших. Не забыл никого.
     У памятника стоял вой… Пожилые женщины теряли сознание. И сам дед после этого митинга свалился на неделю с сердечным приступом.
     К сожалению, мои родственники не сохранили поэму. Жалею об этом всю жизнь. Почему не взял себе? Почему не переписал? Почему не сохранил?
     В памяти осталось только самое начало:

     Июнь. Воскресенье. Все спали.
     Шумели листочки в саду.
     А утром фашисты напали
     На нас в сорок первом году.

     От Белого моря до юга –
     Любимая наша страна.
     Шумела свинцовая вьюга.
     Итак, начиналась война…

     Будучи председателем совета ветеранов, он стучался во властные двери и добивался для ветеранов всего, что положено. Всё для людей. Для себя ничего. Вот таким человеком был мой дед.

     Первый раз дед заговорил со мной о войне, когда мне было уже семнадцать лет.
     Я проснулся душной летней ночью от того, что услышал плач. Это были глубокие всхлипы, переходящие в «Ыыыыыы…»
     Я вскочил с кровати, прислушался и понял, что плач доносится с крыльца.
С колотящимся сердцем я выскочил из дома и увидел деда. Он, ссутулившись, сидел на ступеньках, затягивался папиросой и выдыхал: «Ыыыыыы…»

     – Дед! Дедушка! Что случилось?! Сердце?!
     – Ыыыыы!!! Ничего, Санька! Ничего! Война приснилась… Сулико…
     – Какая Сулико?
     – Грузин со мной служил… – начал рассказывать дед, вытирая слёзы – Сванидзе. Весельчак был и балагур. Всё время пел. А тут… Освободили мы село на Украине. На сутки встали на отдых и перегруппировку. Рано утром проснулись, стали собираться потихоньку. А тут… Мина… Откуда она, зараза, прилетела? Грузин из хаты выходил, а она… Прямо перед крыльцом: «Бабах!!!» Никого не тронули осколки, только ему живот разворотило. Сидит он на крыльце, кишки свои на колени собирает… Ыыыыы! И, вдруг, запел… Запел, Санька! Понимаешь, запел! «Где же ты моя Сулико?..»
     Приснился он мне. Как живой приснился. И хата, и мина, и «Сулико»…
     – Деда, не надо! Успокойся, деда! Давай, таблетку принесу?
     – Не надо, Санька. Всё! Успокоился. Не надо.

     Проговорили мы с дедом тогда часа три, до самого рассвета. В это раннее утро я узнал деда с другой стороны. Я увидел в нём солдата, вернувшегося с войны. Я понял, что дед просто берёг меня от этих рассказов. Тогда он сказал мне: «Слава Богу, Санька, что моя война была последней на Земле. Больше войны не будет. Я за всех вас отвоевал».
     В это же утро мы договорились с ним о том, что он, по возможности, начнёт записывать свои воспоминания. Я уговорил его, чтобы он писал для нас – его детей и внуков. И пообещал: «Вырасту – издам твои мемуары».

     Со времени этого разговора прошло тридцать шесть лет. Пришло время выполнить своё обещание.

Глава 4.
«Вставай, страна огромная…»


     О том, как Самарка встретила известие о начале войны дедушка рассказал мне как-то вечером. Весь день стояла страшная духота. А к вечеру небо заполонили грозовые тучи, поднялся сильный ветер и загрохотало. Шквалистый топот ливня по железной крыше перемежался раскатами грома, похожего на артиллерийскую канонаду.
     В доме потух свет…
     Пока я спешно закрывал форточки, путаясь в развевающихся занавесках, дед принёс с веранды керосиновую лампу, зажёг её и поставил на кухонный стол.

     – Та-а-а-к… – недовольно пробурчал он – Прополка на завтра откладывается. На огороде, пожалуй, ногу не вытащишь. Спать ещё рано, значит будем сказки друг дружке рассказывать.
     – Вот ещё! – возразила бабушка – Девять почти. Вы как хотите, а я на боковую. Чего глаза таращить? Все равно до утра света не будет.

     Бабушка ушла в свою комнату, а мы остались на кухне. Отдёрнув занавеску, дед приоткрыл форточку и закурил.

     – Деда, а ты начал свои воспоминания записывать?
     – Пишу потихоньку, – ответил он, выдохнув сизый дым, – Ты не торопи меня. Тут спешить нельзя. Столько времени прошло… Хочется записать так, чтобы потом не чиркать и не переписывать. Основательно здесь надо.
     – А почитать можно?
     – Погоди, Санька. Как будет можно, я скажу.
     – Деда, а ты же в двадцать пятом родился. А на войну в сорок втором пошёл. Это что же? С шестнадцати лет на фронт брали?
     – Нет, конечно. Как положено по закону, с восемнадцати. Только я схитрил маленько.
     – Как это?
     – Расскажу, расскажу. Не переживай.
     – А сейчас можно? Все равно не спим.
     – Вот пристал как банный лист! Чайку организуешь – расскажу.

     Я пулей вылетел на веранду, разжёг газовую плиту, поставил чайник и вышел на крыльцо. Дождь пошёл на убыль. Гром рокотал уже где-то вдалеке после того, как небо ярко рассекала молния.
     Вернувшись на кухню, я увидел, что дед продолжал курить, глубоко погрузившись в себя. Будто не было его рядом. Будто вернулся он в тот роковой день – 22 июня 1941 года.
     Глубоко вздохнув, дед начал свой рассказ.

     – Ждали мы эту войну. Хоть и по радио говорили, что войны не будет. И в газетах об этом писали. Ждали. Тревожно было. Мы-то, мальчишки, мало что соображали, но уже слышали о том, что наши воевали с фашистами в Испании. И из газет было понятно, что Гитлер продвигает свои войска всё ближе и ближе к нашим границам.
     Отец с весны хмуриться стал. Мы с Манькой встретим его с работы, обнимем. А он прижмёт нас к себе, гладит по головам и шепчет: «Воробушки вы мои. Ничего… Ничего, вы у меня уже большие».
     Вечером нас спать уложат, а сами с матерью шушукаются за столом. Манька спит, а я расслышать стараюсь о чём они говорят. Мама иногда плакала. И молились они вдвоём, затеплив лампаду, до тех пор, пока я не засыпал.
     Днём я замечал, как отец перебирает одежду. Сапоги взялся ремонтировать. Да по дому работать взялся так, будто торопился куда.
     Утром 22 июня мы всей семьёй в огород выбрались. Кто полоть, кто – грядки поливать. Отец как-то странно весел был. Подбадривал нас шутками-прибаутками, посмеивался над матерью. А мы были рады стараться. Дёргали в картофельных рядках лебеду, да в кучки складывали. Отец подхватывал эти кучки вилами и укладывал сорняки вдоль забора.
     Ближе к полудню отца окликнул кто-то из соседей. Он ушёл с огорода и вскоре вернулся назад. Лица на нём не было. «Ну, вот и всё…» – выдохнул отец, – «Бросайте работу и айда до конторы радио слушать. Война».
     Мать заголосила, но он тут же прикрикнул на неё и отправил нас мыть руки в бочке с дождевой водой. Подперев входную дверь веником, отец скомандовал: «Вперёд!»

     Я слушал деда, затаив дыхание. А он курил одну папиросу за другой.

     – У конторы уже собралось почти всё село. Женщины плакали, мужики нервно курили. Дети суетились среди взрослых не понимая, что происходит. Было страшно. Угрюмые лица, слёзы… Знаешь, Санька, эти минуты ожидания и безызвестности показались мне тогда вечностью.
     В полдень в репродукторе что-то потрескало, зашипело и мы услышали голос Молотова:
     «Граждане и гражданки Советского Союза!
     Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление:
     Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбёжке со своих самолётов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас…»
     Мёртвая тишина стояла над селом. Будто война уже пришла сюда, в Самарку. Казалось, люди окаменели от этого известия.
     – Деда, а твоего отца сразу забрали на фронт?
     – Нет, Санька. Он ушёл на фронт в декабре 41-го. Но уже после выступления Молотова уполномоченный из Рубцовки стал составлять мобилизационные списки. Из конторы вытащили несколько столов, усадили за них писарей, которые стали записывать всех, кто подходил по призывному возрасту.
     Отец отправил нас домой, а сам остался. Я, было, хотел тоже остаться, но он прикрикнул на меня: «Ванька! А, ну-ка, марш огород допалывать! Уйду воевать – ты за хозяина в доме останешься!»
     Всю дорогу домой я думал о словах отца. Не верилось, что началась война. Не верилось, что вскоре отец уйдёт и мы больше никогда его не увидим. Не верилось…
     – Деда, а как ты на фронт попал. Расскажи, пожалуйста!
     – Отец ушёл в декабре, успев переделать все мужицкие дела. И картошку мы выкопали, и муку по трудодням получили, и сено на зиму заготовили. Да, кстати, уже с 1 июля я вышел на работу. Отцу в помощники на конюшню. А, как ушёл он на фронт, я начальником стал.
     – В шестнадцать лет?!
     – Семнадцатый мне тогда уже шёл. Мужики-конюхи приняли это как должное. Не смеялись надо мной, не подтрунивали. Знали, что я парень грамотный. Справлюсь.
     Отец уехал рано утром. Мы с Манькой спали и даже не слышали этого. Мать рассказывала, что он не велел нас будить. Долго сидел у кровати, смотрел на нас. А потом поцеловал тихонько, обнял мать и сказал: «Ну, всё. Прощевайте, если что. Даст Бог, скоро свидимся…» И ушёл…
     Конечно, я тоже хотел идти бить фашистов. Как-то ездил в Рубцовку за новой сбруей, да заглянул в военкомат. Протягиваю метрики и говорю: «Хочу на фронт!» Офицер глянул в документы и говорит: «Так, Кованов. Год рождения – 1923. Ой, нет! 1925! Это кто тебе так коряво документы заполнял? Мал ещё! Ступай работать! Помощь фронту и здесь нужна! Ступай!»
     Вышел я на крыльцо, и стал метрики свои рассматривать. Действительно, «пятёрка» в дате рождения чем-то смахивала на «троечку». Немного бы подправить, и…
     Вернувшись домой, я пошептался со своим одноклассником, который умел каким-то хитрым химическим способом выводить «двойки» из дневника. Он обещал мне помочь. Мы поклялись, что он до гробовой доски никому ничего не расскажет. Так «пятёрка» превратилась в «тройку», и в конце зимы 1942-го я ушёл на фронт.

     Неожиданно ярко вспыхнул свет. Дед затушил керосиновую лампу, опустошил пепельницу, полную окурков и, потягиваясь, встал со стула.

     – Вы спать собираетесь, полуночники? – из спальни раздался голос бабушки – Бу-бу и бу-бу, бу-бу и бу-бу! Ни сна, ни покоя с вами. А накурили, хоть топор вешай! Быстро форточки открывайте и спать сейчас же!
     – Ба, я не курю! И дед не курит! Это кот!
     – Я вам дам, кот! Быстро спать!

     Открыв форточки, я улёгся в кровать, но долго-долго не мог уснуть. И деду, видимо, не спалось. Было слышно, как он вздыхал и кашлял, как скрипела под ним кровать. Потом меня сморило, и я во сне уходил на фронт.

Глава 5.
«Дорога на войну»


                Из дневниковых записей деда

     «В конце февраля 1942 года у меня на руках уже была повестка. На серо-голубой, грубой бумаге было написано: «Явиться на призывной пункт, расположенный на железнодорожной станции Рубцовка к 14 часам, 1 марта 1942 года».
     Я распорол внутренний карман пиджака и спрятал повестку за подкладку. Не дай Бог узнает мать – не пустит. Тайком от неё, я собрал на чердаке «сидор», сложив в него то, что считал необходимым: документы, сухари, сало, пшеничную крупу, портянки, перочинный нож и отцовские сапоги. Сапоги, к сожалению, были на два размера больше, но кроме валенок другой обуви у меня не было.
     Накануне вечером, я закопал «сидор» в большом сугробе у самой калитки. Ночь была бессонной. Будто не на войну я собрался, а уже совершил страшное преступление и ожидаю справедливой расплаты за него. Тем же вечером я написал записку и тайком положил её в «Молитвослов». Знал, что утром мама будет читать молитвы после того, как подоит корову. Написал коротко: «Прости меня, мама. Я ушёл на фронт. Помогать отцу бить фашистов. Твой сын Иван».
     К утру я задремал. Снилась всякая чертовщина.
     Разбудил меня скрип маминой кровати. Она зажгла лампаду, оделась, взяла подойник и ушла на скотный двор.
     Мигом слетев с печки, я оделся и вышел в холодные сени. Сердце колотилось так, будто было готово выпрыгнуть через горло. Выйдя во двор, выкопал «сидор» и, закинув его за спину, быстро зашагал в сторону райцентра по колее, накатанной санями.
     Шёл пятый час утра. До Половинкино было 7 километров. Оттуда до райцентра ещё 21 километр. Но я знал, что в это утро обоз повезёт призывников и поэтому очень торопился.
Шёл, не оглядываясь. Спустившись с бугра к мосту через Склюиху, я вдруг услышал: «Ванька! Вернись, Ванька!» Остановился, оглянулся, прислушался. Никого… Пошёл дальше, но услышал снова: «Вернись, Ванька!»
     Светало… В воздухе запахло печным духом. Из-за сугробов показалась околица Половинкино. Добравшись до сельсовета, увидел, что народ уже собирается. На дороге вереницей стоял обоз. «Только бы из самарских никого не было», – думал я, – «Вернут домой с позором. Да ещё и арестовать могут за подделку документов».
     Всё прошло гладко. Представитель военкомата построил призывников и стал читать список по алфавиту. Дождавшись своей фамилии, я громко выкрикнул: «Я!» После проверки военный крикнул: «Пять минут на прощание, и грузиться!»
     Усевшись в сани, я всё дальше и дальше удалялся от Самарки с чувством глубокой вины перед матерью. Успокаивал себя только тем, что, возможно, встречусь на фронте с отцом. И мы оба, плечом к плечу, будем защищать Родину. Быстро победим фашистов, и вернёмся домой, сверкая орденами и медалями. Мальчишка…

     Всю дорогу ехали молча. Только скрип полозьев и всхрапывание лошадей нарушали звенящую морозную тишину. А о чём было говорить? Каждый думал о своём. Каждый мечтал, чтобы эта война скорее закончилась и все вернулись домой живыми.

     На перроне слушали очередную сводку Совинформбюро. Левитан перечислял города, освобождённые нашими войсками в ходе ожесточённых боёв. Значит, не так страшен Гитлер, как его малюют. Значит, Советский Союз – не кружевная Европа, которая легла под фашиста практически без сопротивления. Значит, победа будет за нами!
     После переклички нас погрузили в теплушки, оборудованные двухъярусными нарами. Почему эти вагоны называли теплушками, до сих пор не пойму. Колотун в них был собачий. Особенно, когда эшелон, набрав ход, борзо пошёл по степи, продуваемой всеми ветрами.
     Грелись, тесно прижавшись друг к другу. Когда становилось совсем невмоготу, начинали плясать на свободной площадке между нар, хлопая себя руками по плечам. На некоторое время становилось теплее, но вскоре лютый холод вновь забирался под одежду.
     Тогда, в эшелоне, я впервые попробовал водку. От неё, казалось, стало немного теплее, но как-то странно кружилась голова и всё плыло перед глазами.

     В этом полудремотном ознобе промелькнули за окном Алейск, Барнаул и Новосибирск. В Новосибирске простояли часов двенадцать, ожидая, что к нашему эшелону прицепят ещё несколько вагонов.
     Грелись на вокзале. Кипятка и костров было в достатке. За территорию вокзала и перрона было выходить запрещено. Это приравнивалось к дезертирству. Перед отправкой пришлось уплотниться, так как вагонов не хватало на всех. С новосибирским пополнением нам повезло. Мужики притащили в вагон буржуйку и несколько больших охапок дров, которые спешно рассовали под нары. Стало теплее и веселее.
     Эшелон пошёл на запад. Разговоров было столько, что утихали они только тогда, когда все засыпали. Люди говорили без умолку, будто хотели выговориться на несколько лет вперёд. А где ещё так поговоришь, как не в вагоне.
     Омск, Курган, Челябинск, Уфа, Казань, Горький, Владимир… И, наконец, Москва. Только в саму Москву мы так и не попали. На небольшой станции ночью нас погрузили в полуторки и первое военное утро мы встретили в учебном полку на южных окраинах Наро-Фоминска».

Глава 6.
«Штыком – коли, прикладом – бей!»


                Из дневниковых записей деда

     «Война для меня началась с перловой каши с мясом и бани.
     Такого количества людей мне видеть ещё не доводилось. Тысячи людей в военной форме и гражданской одежде составляли единый живой организм. Живой, подчиняющийся командам тех, кто знал толк в военном деле.
     Пополнение быстро распределили по подразделениям и отправили в длинный дощатый барак с надписью «Столовая». Повара накладывали алюминиевые миски перловой кашей. Да ещё и с мясом! Такого волчьего аппетита у меня не было с того момента, как я покинул Алтай. Каши в миске вполне бы хватило на двоих, но нас подбадривали повара: «Ешьте побольше! Сил набирайтесь! Ох, сколько вам их понадобится!»
     Во дворе, на земляном плацу, нас ждали два десятка армейских цирюльников. Сел на табуретку, снял шапку и через три минуты весеннее солнышко уже отсвечивает на твоей лысине. Перешагиваешь через ворох чёрных, рыжих, русых, каштановых, шатеновых, седых волос и слышишь команду: «В баню! Бегом! Марш!»
     Баня тоже – барак. Раздевалка, мойка, парилка. В раздевалке и мойке достаточно холодно. Зато в парилке – красота! Десять минут блаженства и снова команда: «Мыться и переодеваться!» Быстро намылившись, смываем с себя всю накопившуюся грязь чуть тёплой водой.
     В раздевалке каптёрщики выдают форму. Окинет сержант взглядом, огласит размер и рост, и солдат, покопавшись в куче, бросает тебе комплект белья, галифе, гимнастёрку, портянки и ботинки с обмотками.
     За дверями бани получаешь шапку-ушанку, каску, поясной ремень и фуфайку защитного цвета. В пяти метрах стоит стол, за которым писари, сверяя личные данные, отщёлкивают красноармейские книжки.
     Получил книжку, встал в строй – солдат готов!
     Вот так, за полдня, около тысячи рабочих, крестьян, студентов и интеллигентов стали бойцами РККА.

     После общего построения нас распределили по стрелковым ротам, назначили нам командиров и началась учёба. Дни были похожи друг на друга. Строевая, тактика, матчасть, политзанятия, санитарная и физическая подготовка.
     В шесть утра – подъём, в 23 – отбой. Сельские ребята переносили всё это достаточно легко, а городским было сложновато жить по такому распорядку.
     Мы изучали разные виды стрелкового оружия. Всё началось с «трёхлинейки», с которой нам было приказано срастись, как с частью собственного тела. Познакомили нас и с автоматическим оружием – СВТ, ППС, ППШ, пулемёт Дегтярёва, пулемёт «Максим». По каждому из этих видов оружия нам предстояло сдать зачёт. Познакомили нас и с оружием противника. Даже пострелять разрешили.
     Гранаты, мины, сигнальные ракеты, телефонная связь и другие способы передачи информации. Казалось, что порой от этого вспухнет голова. Но всё это нужно было изучить и ответить так, чтоб от зубов отскакивало.
     Сколько километров окопов мы вырыли за это время, сколько блиндажей и ДЗОТов построили – не счесть. Недавно выданная форма, стала протираться на локтях и коленях. Спины гимнастёрок были заштопаны после неудачного знакомства с колючей проволокой. Про синяки и ссадины я вообще молчу.
     «Штыком – коли! Прикладом – бей!» – изо дня в день. Казалось, что не винтовка, а сапёрная лопатка стала частью наших тел. Стрельбы, рукопашная, марш-броски, строевая с песнями.
    «Из окопа – в атаку. Отставить! Из окопа – в атаку! Отставить! Ты уже убит!»
     Когда уже будет всему этому конец?
     Скорее бы на фронт!

     22 апреля 1942 года мы принимали присягу. Приехали военачальники с генеральскими лампасами, духовой оркестр и художественная самодеятельность из самой Москвы.

     «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь…» – тысяча голосов, словно слились в один голос, – «…Если же я по злому умыслу нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся».

     Мы верили, что после присяги нас сразу отправят на фронт, но учёба продолжалась.
9 мая я отметил своё «девятнадцатилетие». Никто и не догадывался, что на самом деле мне исполнилось только семнадцать.
     Политрук иногда поглядывал на меня подозрительно и спрашивал: «Тебе точно 18? Больно мелковат ты, Кованов. И бреешься редко».
     «Так точно, восемнадцать, товарищ политрук! Мамка с папкой голодали, поэтому я таким родился! Разрешите идти?» – бойко выкрикивал я и спешил уйти от лишних вопросов.

     Из учебки я написал три письма маме и сестре. В ответ получил только одно, наполненное горечью и укорами за то, что ушёл не простившись. К письму мама приложила, написанную от руки, молитву. Перлюстраторы её почему-то не вынули из письма.
     В начале июня 1942 года я встретился с войной лицом к лицу».

Глава 7.
«Я заглянул войне в глаза…»


                Из дневниковых записей деда

     «Информация, которую нам преподносили бодрые политруки на политзанятиях, расходилась с тем, что мы слышали в сводках Совинформбюро. Вслух, конечно, это не обсуждалось, но все прекрасно понимали, что наша армия, ожидая нового наступления гитлеровцев на Москву, терпит серьёзные поражения на других фронтах.
     Мы знали о неудачной попытке прорыва блокады Ленинграда и Демянском котле, о потере Крыма и Харькова. Но тогда мы и представить не могли масштабов этих трагических событий. Понятно было только, что «на ура» нам фашистов не победить. Что, как убеждал Ворошилов, «к концу 1942 года мы войдём в Берлин с шашками наголо», было неправдой. Нам предстояла долгая и кровопролитная война с серьёзным, до зубов вооружённым, противником.

     Первый раз я заглянул войне в глаза, когда в нашем учебном полку стали размещать госпиталь.
     В южной части места нашей дислокации, в сосновом лесу, мы спешно устанавливали большие палатки. Валили лишние деревья и выкорчёвывали пни, выравнивали, засыпая щебнем ямы, дорогу к госпиталю. Помогали разгружать и устанавливать кровати, хирургические столы и другое медицинское оборудование.
     А потом повезли раненых… На машинах и телегах. Сотни человек с забинтованными головами, ногами, руками. Кто-то шёл сам, кому-то помогали санитары. На носилках вереницей несли тех, кто уже никогда не сможет встать в строй – безруких и безногих солдат и офицеров.
     Воздух в расположении полка наполнился стоном раненых и запахом карболки.

     В этот день у меня по-настоящему задрожали поджилки. И я понял, что война – это боль и страх. И глаз у войны нет! Это пустые мёртвые глазницы и ощеренный рот с бездонной глоткой, поглощающей тысячи человеческих жизней.

     В начале июня 1942 года ночью объявили боевую тревогу. Под покровом темноты нас погрузили на машины и повезли в сторону фронта. Перед отправкой нам объявили, что мы едем на границу Смоленской области и приказали в любой момент быть готовыми к началу победоносного контрнаступления. Где-то, на несколько десятков километров на запад, был город Гжатск, занятый фашистскими войсками.

     Больше двух недель мы буквально вгрызались в землю. Три линии полноростовых окопов, блиндажи и укреплённые пулемётные гнёзда. Километры колючей проволоки, натянутой между первой и третьей линиями обороны. Казалось, что мы готовимся не к контрнаступлению, а к длительным оборонительным боям с превосходящими силами противника.
     Спустя некоторое время мы поняли, что трудились не напрасно.
    
     В конце июля 1942 года началась битва за Ржев.
     После солнечных жарких дней начались проливные дожди. Это сильно затруднило продвижение 30-й армии под командованием генерал-лейтенанта Д. Д. Лелюшенко в направлении удара по гитлеровским войскам.
     Дороги развезло так, что мы увязали в грязи буквально по колено. Несколько раз я терял свои ботинки в такой жиже. Приходилось останавливаться, засовывать руки в вязкую грязь почти по самые плечи. Вид у нас, конечно, был плачевный. Грязные, небритые, выбившиеся из сил, мы продвигались по нескольку километров за день. Сил на то, чтобы окапываться в полный рост у нас уже не было. Рыли небольшие ямки, стараясь наложить бруствер повыше. Окопавшись, мы просто засыпали в этих ямках.
     До Ржева оставалось несколько километров. Но фашисты оказывали такое жестокое сопротивление, что эта наступательная операция проходила по принципу «два шага вперёд, один шаг назад».
     Целый месяц мы вели практически непрекращающиеся бои с превосходящими силами противника. Прорывая оборону фашистов, мы занимали немецкие оборонительные позиции. Немцы, отступив на пару километров, перегруппировывались, окапывались и бросались в бой с новых позиций, отбрасывая нас в наши окопы, километра на 2 – 3 назад.

     После таких боёв от стрелковой роты из 120 бойцов в живых оставалось 20 – 30 человек. Если удавалось связаться с командованием армии, на место таких рот прибывали вновь сформированные роты. Не новые, конечно, а собранные из остатков разгромленных подразделений.
     Потери были страшные. Перед наступлением на наши позиции немцы начинали плотный артиллерийский и миномётный обстрел, который длился не менее часа. За этот час погибала треть личного состава наших подразделений.
     После отбитых атак мы хоронили погибших прямо в окопах. Политрук составлял списки погибших, собирал документы и заполнял формуляр о потерях. На месте захоронения ставился какой-либо знак и это место наносилось на карту. Политрук, погибая в бою, уносил с собой в могилу все эти данные, если не успевал их передавать в тыл. Иногда эти данные уносили с собой раненые, которых отправляли в санчасть, расположенную в 5 – 7 километрах от линии обороны.

     10 августа 1942 года начался новый этап наступления. Наш стрелковый полк с боями прорывался к Полунино. Захват этого, стратегически важного населённого пункта, позволил бы 29-й и 30-й армиям Калининского фронта нанести решительный удар по Ржеву с северной стороны.
     Немцы превратили высоту 200 вблизи Полунино в настоящий укрепрайон. Десятки ДЗОТов и ДОТов, расположенных на высоте по всем правилам фортификации, превращали окрестности высоты в стрелковый тир для фашистов. Простреливался буквально каждый сантиметр. Спрятаться было некуда. Ни поддержка с воздуха, ни кратковременные танковые атаки не помогали.
     Только к концу августа нам удалось вышибить фашистов с этой высоты и занять часть населённого пункта.
     Точно я не могу сказать, но только две армии Калининского фронта потеряли около 120 000 человек личного состава. Освободить Ржев нашим войскам в этот раз не удалось.

     Тридцать шесть лет спустя после этих боёв я узнал тайну гибели отца.
     Тридцать шесть лет он числился как «пропавший без вести». Всё это время его ждала и не оплакивала моя мама. После войны она так и не вышла замуж во второй раз. «Вдруг, живой он? Вдруг, вернётся? Может, память потерял? Что я ему скажу?»
     Много лет я искал сведения об отце. Оказалось, что он воевал всего в нескольких десятках километров от меня, в составе Западного фронта под командованием Г. К. Жукова. Рядовой Федул Павлович Кованов погиб 23 августа 1942 года.
     В 1980 году я ездил на могилу отца – братское захоронение №4 с селе Карманово Гагаринского (Гжатского) района Смоленской области. Около 6000 советских воинов покоится вместе с ним в этой земле. 
     Сердце моё теперь спокойно…»

Глава 8.
«Я мог погибнуть тысячу раз…»


                Из дневниковых записей деда

     «В 1942 году я мог погибнуть тысячу раз…
     Тогда мы ещё не знали, что будут Сталинград и Курская дуга, другие кровопролитные сражения Великой Отечественной войны. Мы не знали, что за победу над фашистским зверем нам придётся заплатить такую огромную цену.

       Вокруг каждого из нас на чёрных крыльях летала смерть. Она могла прилететь пулей из вражеского окопа, миной из леса, бомбой с пикирующего «Хейнкеля», осколком танкового снаряда. Смерть могла завалить солдата собственной русской землёй во время взрыва.
     Смерть, смерть, смерть…
     Личный состав нашей стрелковой роты менялся так быстро, что мы не успевали запоминать имена новых командиров и политруков. Пуля-дура не выбирала себе жертву. Она нещадно отнимала жизни у всех – у командиров и простых солдат, у молодых и старых, смелых и трусливых.
     А пуль этих у фашистов хватало. Вся Европа работала на третий рейх, поэтому немецкие солдаты патронов не жалели. В отличие от нас, вооружённых «трёхлинейками», у которых каждый патрон был на счету.
     Чего нам хватало летом и осенью 1942-го, так это каши и водки. В часы затишья к нам на передовые позиции приезжала полевая кухня. Чаще всего это была общевойсковая кухня, которую тащила, едва передвигая ноги, старая кляча, управляемая пожилым возницей, не подходившим по возрасту к строевой службе.
     Приезжал этакий кормилец к нашим окопам, привозил паёк на сотню бойцов, а в роте оставалось меньше половины солдат. Вот и приходилось нам есть за себя и за того парня. Набив брюхо, мы доверху наполняли котелки, укутывали их в чистые портянки и прятали в выемках, вырытых в стене окопа.
     Кто знает, когда полевая кухня приедет в следующий раз? Доедать припрятанный паёк удавалось не всегда. Сентябрь в том году выдался на редкость жарким, поэтому каша прокисала уже через несколько часов. Тогда просто ели хлеб, посыпанный солью.
     Некоторые, не особо смелые бойцы, специально ели прокисшую кашу чтобы попасть в медсанбат. Начиналось расстройство кишечника с соответствующими последствиями.
     Осуждать таких вояк сейчас уже не могу. Погибать даже за самую высокую идею не хотелось никому.
     Один из ротных объявил жёсткий приказ: «За поедание прокисшей каши – расстрел!» Имел ли он на это право? Не знаю. Но после того, как он расстрелял двоих солдат количество желающих покинуть передовую резко поубавилось.

     Позиционные бои начала осени 1942 года против 9 армии вермахта при поддержке двух танковых корпусов и четырёх танковых дивизий приводили к огромным потерям с нашей стороны. Немецкие войска обладали высокой маневренностью благодаря тому, что большая часть пехотных частей у них была моторизована. Поэтому ожидать очередного удара можно было с любого направления.

     Приметами сентября 1942 года можно назвать сильную жару и огромное количество ворон, пировавших на полях сражений.
     Мы дрались с немцами буквально за каждый клочок земли. Иногда удавалось отодвинуть линию фронта на целый километр. Но противник, перегруппировавшись, наносил новый удар, отбрасывая нас на прежние позиции или ещё дальше.
     Земля буквально была усыпана трупами. Сил и средств для вывоза раненых в тыл уже не хватало. Похоронные команды уже не выходили на передовую для сбора трупов, потому что немцы открывали шквальный огонь при появлении наших солдат, идущих в полный рост. Их даже не останавливало то, что на большинстве из них были грязные белые халаты, обозначающие цель их пребывания на поле сражения. Немцы нарушали непреложный закон любой войны – они перестали собирать своих убитых солдат и не позволяли делать этого нам.
     Поэтому нам приходилось собирать погибших товарищей только в полосе наших окопов. Мы складывали их штабелями в крайних ответвлениях окопов, прикрывали брезентом и слегка присыпали землёй. Была надежда что, когда мы отбросим немцев дальше на запад, наших однополчан похоронят достойно.

     Трупы, трупы, трупы… Они были повсюду. Вперемежку лежали на поле наши и немцы. Казалось, что мы уже насквозь пропитались трупным запахом. Даже еда имела запах мертвечины.
     Смотреть на поле сражения было страшно. В середине дня трупы, у которых не были оторваны конечности, начинали вспухать. Раздувались они, почти в два раза увеличиваясь в размерах. К вечеру, когда воздух остывал, разогретый газ выходил из покойников и они начинали шевелиться. Дёргались ноги, поднимались и опускались руки. Волосы от этого ужасного зрелища приподнимали пилотку на голове.
     И вороны… Никогда в жизни я не видел такого количества ворон. От Белого до Каспийского морей протянулась линия фронта, но в те дни нам казалось, что сюда прилетели вороны со всех необъятных просторов нашей Родины.
     Мы, было, начали разгонять ворон выстрелами, но нам запретили делать это, чтобы противник не принял это за начало наступления. Однако и среди немцев находились сердобольные. То и дело с вражеской стороны по полю строчил пулемёт. Огромная чёрная туча, кружась страшным водоворотом, поднималась в небо, чтобы через несколько минут вновь продолжить кровавое пиршество.

     Октябрьские затяжные дожди сменились заморозками. К концу месяца ударили первые морозы. К этому времени у нас уже были подготовлены хорошие блиндажи.
     Рано утром бригада лесорубов уползала в тыл на расстояние, недоступное для обстрелов фашистов, и весь день пилила лес для накатов. Ночью навстречу лесорубам выходило 20 – 30 человек, которые помогали дотащить брёвна до линии окопов. До рассвета, пока в темноте можно было встать в полный рост, шло строительство блиндажей и ДЗОТов. Под покровом ночи нам доставляли боеприпасы и еду. В это же время эвакуировали раненых и в роты приходило пополнение.
     В первой декаде декабря морозы стали крепчать. Самодельные печки в блиндажах мы топили только ночью. Днём было нельзя. Столбики дыма тут же примечали немецкие корректировщики и, примерно через полчаса, по блиндажам стали прицельно бить немецкие миномёты.
     Зато пищу стало хранить намного легче. Повар накладывал кашу во что угодно – в котелки, каски, пилотки, любые подходящие ёмкости. Все они оставались на морозе. Через некоторое время можно было обстучать ёмкость, чтобы из неё вывалилась подмороженная еда. Через пару часов эта «заготовка» хорошенько промерзала и её можно было спокойно упаковать в сидор.

      В конце ноября наши войска начали новое наступление с целью ликвидировать «Ржевский выступ». Просто сказать, что бои были ожесточёнными, значит, ничего не сказать. Победа над врагом достигалась колоссальными человеческими жертвами.
     После каждого из таких боёв разбитые подразделения на 2 – 3 километра уходили в тыл, спешно переформировывались и снова бросались в бой. Наше командование решило не давать гитлеровцам ни одного часа передышки, отбивая у врага русскую землю метр за метром.
     Это было нелегко, потому что осенняя передышка в боях позволила фашистам подтянуть резервы и организовать глубокую эшелонированную оборону. Кроме того, немцы сохраняли значительное превосходство в воздухе. Наступление советских войск на любом участке фронта встречалось шквальным миномётным и артиллерийским огнём и ударами бомбардировщиков с воздуха. Как ни прискорбно это осознавать, в 1941 – 1942 годах немцы воевали лучше нас. Более организовано, более тактически и стратегически продуманно и, конечно, немецкие войска были лучше оснащены материально.

     Однажды в декабре, после нескольких суток боёв, я, обессиленный, как и многие мои однополчане, уснул в окопе. Закутавшись в шинель и завязав шапку под подбородком, я прикрылся куском обгоревшего брезента и провалился в пропасть.
     Мне снилась война. Снилась какими-то непонятными и бессвязными обрывками. Я видел живых и погибших. Видел отца, мать и сестру. Сновидения носили меня то на Алтай, то обратно возвращали на фронт. В какой-то момент я видел себя совершенно голым маленьким мальчишкой, бегающим между фонтанчиками пыли, которые поднимали пули, впивающиеся в землю. Мне даже казалось, что я вижу эти пули, летающие вокруг меня подобно жирным шмелям.
     В голове звучал чей-то голос: «Тебя не убьют… Ты маленький… Тебя не убьют… Ты маленький…»
     Потом кто-то то толкнул меня в бок, и я проснулся. Проснулся, а встать не мог. Мне показалось, что левой ноги у меня нет. Сбросив с себя брезент, я увидел, что нога на месте. Только я её совсем не чувствовал. Неужели ранили, пока я спал? Ощупал себя – крови нет! А ногу не чувствую! Ампутируют и отправят домой?!
     Я попробовал повернуться на правый бок, но из этой затеи ничего не получилось. Тут до меня дошло: «Я примёрз к окопу!» Кое как отодрав своё тело от земли я спустил штаны и увидел, что левая ягодица и задняя поверхность бедра были белыми. Отморозил!!!
     Идти не получилось. При попытке опереться на левую ногу, я падал. Пришлось ползти и кричать, призывая товарищей на помощь. Те заволокли меня в тёплый блиндаж, раздели и стали натирать водкой. Натёрли как снаружи, так и изнутри.
     Когда отмороженное место стало отходить, я стал искать в блиндаже пятый угол. Словно с мороза меня сразу посадили на раскалённую сковородку. Тут, уж чего греха таить, я не смог сдержать слёз. Ребята пробовали прикладывать снег, но это не помогало. Тогда они просто влили в меня стакан водки, и я впал в небытие.
     Я даже не почувствовал, как меня осматривал санинструктор. Как он намазал меня густым слоем какой-то мази и сказал: «Трое суток лежать без штанов. Мазать задницу три раза в день. Жить будет!»

     Через трое суток я смог встать на ноги. Ходить, слава Богу, получалось. Но не быстро. Стоило ускорить шаг, левая нога подворачивалась, и я почти падал.
     Однажды такие мои тренировки увидел командир роты. Поморщив нос и покачав головой, он скомандовал:
     – Рядовой, ко мне!
     – Рядовой Кованов по вашему приказанию явился!
     – Являются покойники во сне… Что с ногой? Ранен?
     – Никак нет! Отморозил… заднюю часть…
     – Ясненько. Не орёл, значит. И не конь. Ничего кроме задницы не отморозил? Мужское хозяйство сосулькой не стало?
     – Никак нет!
     – Вот и хорошо, солдат. Впрочем, ничего хорошего. Придётся тебя в тыл списать. Был солдат, а стал извозчик.
     – Товарищ капитан!!! – у меня чуть с языка не сорвалось, что до войны я заведовал конюшней – Товарищ капитан! Только не в тыл! Я ползком воевать готов! И лошадей я с детства боюсь!
     – Ползком, говоришь? Ну, ступай к старшине Трофимову – начальнику связи. Он-то, службу ползком тебе точно обеспечит.
     – Слушаюсь! – выкрикнул я, расплывшись в улыбке.
     – Ступай! – буркнул капитан. А потом, оглянувшись спросил – Откуда родом?
     – С Алтая, товарищ капитан!
     – Мелковат для сибиряка…
     – Мамка с папкой голодали… – начал было я свою легенду, чтобы не было лишних вопросов. Но капитан прервал меня:
     – Будь жив, солдат!
     – До встречи в Берлине, товарищ капитан!

     Так, пройдя краткосрочные курсы у старшины Трофимова я стал полковым связистом. Вместо «трёхлинейки» мне выдали ППШ и снабдили телефонным аппаратом УНА-И-42.
     Не могу сказать с полной уверенностью, но именно новая воинская специальность спасла мне жизнь в дальнейших боях».

Глава 9.
«Учи немецкий, Санька!».


     Дедушка дочитал рассказ о том, как он стал связистом и отложил блокнот в сторону. Вытряхнув из пачки «Беломора» последнюю папиросу, он смачно затянулся и выпустил в воздух пару колец.
     Мы с моей двоюродной сестрой сидели, открыв рты и заворожённо смотрели на деда. Он ещё пару раз глубоко затянулся и выдохнул вместе с дымом:

     – Ну, как?
     – Деда, а дальше?
     – Ух, какие шустрые! Не дописал пока. Надо вспомнить хорошенечко да записать ладненько. Чтобы всё понятно было.
     – А ты подвиги совершал? – спросила Маринка – А то меня в школе спросили, а я не знаю. Совершал?
     – Совершал, совершал… – усмехнулся дед, – Конечно, не такие великие, как Александр Матросов, но…

     Дед многозначительно прищурился и, естественно, мы с сестрой стали упрашивать рассказать его ещё что-нибудь. На что дед отпарировал:

     – Так! Сейчас мы пойдём на фронт. Там и расскажу.
     – На какой-такой фронт?!
     – На фронт борьбы с лебедой. Лук-то, по уши зарос. Бабушке трудно в наклон полоть. Так что… Становись! Равняйсь! Смирно! На фронт борьбы с сорняками шагом марш!

     Мы бодро соскочили с дивана и, смешно размахивая руками, зашагали на выход. Дед, замыкая строй, скомандовал: «Песню запе-вай!!!»
     Маршируя мимо смеющейся бабушки, мы подхватили любимую песню деда:

     «Там вдали за рекой загорались огни.
       В небе ясном заря догорала.
       Сотня юных бойцов из будёновских войск
       На разведку в поля поскакала.

       Они ехали долго в ночной тишине
       По широкой украинской степи.
       Вдруг, вдали у реки засверкали штыки –
       Это белогвардейские цепи…

     Так мы домаршировали до грядок и, присев на корточки, приступили к работе. Лебеда и правда в некоторых местах была выше луковых перьев. Обозвав её «фашистом», мы начали контрнаступление, окружение и полное уничтожение сорняков.
     Пока мы с Маринкой воевали с лебедой, дедушка таскал из железных бочек воду и поливал огурцы. И, как бы, между прочим начал рассказ о своих подвигах.

     – Санька, у тебя по немецкому «трояк»?
     – Трояк… – огорчённо выдохнул я.
     – А что? Хорошую отметку получить никак?
     – Не люблю я немецкий. На собачий лай, а не на язык похож. И, к тому же, это язык фашистов. А я их ненавижу! – сказал я на полном серьёзе.
     – А у меня по немецкому «пятёрка» была. У одного изо всей школы. – похвалился дед, – И, знаешь, эта «пятёрка» мне на фронте хорошо помогла.
     – Неужели фашистов допрашивал? – удивился я, вспомнив фильмы о войне.
     – И допрашивать приходилось. И подслушивать. – заинтриговал нас дед.
     – Как это подслушивать? Ты что? Разведчиком был?
     – Я же вам читал – связистом. Но пару историй я вам расскажу. Объявляется перекур для меня, а для вас – привал.
     Дед перевернул ведро и присел на него. Мы, конечно, рядышком. Прямо на дорожке.

     – Значит, так… То ли в январе, то ли в феврале 1943 года после одного из боёв перебило телефонный провод. Влево по фронту связь есть, а вправо – нет. А это на войне – настоящая беда. От роты до роты метров четыреста. Вроде бы мало, но в этот промежуток может просочиться небольшой вражеский отряд и ударить нам в тыл.
     Одели мы с напарником маскхалаты, взяли телефон и катушку и поползли. Да! Темень в ту ночь стояла непроглядная. Мало того, что новолуние, так ещё небо тучами заволокло и снежок небольшой сыпал. С одной стороны хорошо. Немцы в эту ночь даже осветительные ракеты не вывешивали. А с другой стороны беда. Ну, найдём мы провод, восстановим связь. А возвращаться как?! Вот и договорились мы с ребятами, что через сорок минут они будут приоткрывать брезентовую занавесь в блиндаже. Через три минуты снова. И так, пока мы не вернёмся назад.
     – А что, у вас в блиндаже электричество было? – спросила Маринка.
     – Какое там электричество? – засмеялся дед, – Коптилки из артиллерийских гильз. Какой-никакой, а свет. Мы даже письма в этой полутьме писали и дырки на форме зашивали.
     Так, вот… Ползём мы с напарником по снежной целине. Тишина такая, что стук собственного сердца слышно. Ползём по проводу, выдёргивая его из снега. Наконец-то, нашли место разрыва. Соединили, проверили связь. Работает!
     Ждём сигнала от своих. Ни гу-гу. Лежим, ждём. Деваться некуда. Пока мы ползли, снег засыпал наши следы позади. Так что, пришлось ждать.
     Неожиданно мы увидели долгожданный свет. От неожиданности он показался слишком ярким. Быстро перебирая локтями и коленями, мы поползли в нужную сторону. Свет исчез. Потом появился снова. Затем снова исчез. Было понятно, в каком направлении нужно ползти. Некоторые участки мы преодолевали уже не по-пластунски, а семенили на четвереньках.
     До бруствера осталась пара метров. Мы скатились в воронку чтобы перевести дыхание.
Неожиданно тьму разрезал яркий свет. На противоположной стороне воронки мы увидели длинную тень и… услышали немецкую речь:
     «Verfluchter russischer Winter! – выругалась тень – Hier kann man alles einfrieren als Kinder».
     (Проклятая русская зима! Можно отморозить то, чем делают детей.)
     На эту шутку ответил многоголосый гогот. Мы с ужасом поняли, что выползли к немецкой передовой.
     Пьяный немецкий офицер подошёл к краю воронки, расстегнул ширинку и… Полил нас тёпленькой, сволочь!
     Обернувшись к нам спиной, он сказал в сторону блиндажа: «Diese Russen glauben, wir warden uns entspannen. Morgen abend panzer reicht. Wir werden die Verteidigung dieser Seite und nimm russischen infanterie in zwei Ringen».
     (Русские думают, что мы пришли сюда отдыхать. К утру подойдут танки. Мы ударим в этот разрыв и окружим русскую пехоту в два кольца).
     Офицер скрылся в блиндаже. Мы осторожно выбрались из воронки, проползли несколько десятков метров и, наконец-то, увидели мерцающий свет с нашей стороны. Собравшись духом, мы встали в полный рост и побежали, увязая по колено в снегу.
     Добравшись до своих, мы тут же рассказали всё, что говорил офицер. Ротный связался с командованием. Через сутки по немецким позициям и тыловым частям был нанесён артиллерийский удар при поддержке бомбардировщиков.
     Позже мы узнали, что эти, случайно добытые сведения, позволили уничтожить 12 танков и 9 бронетранспортёров противника.

     – Деда, а тебя наградили? Ты же разведку провёл.
     – Объявили благодарность от имени командира дивизии. Мои медали ждали меня впереди.
     – А дальше? Ты же две истории обещал! – закуксилась Маринка.
     – Вот добьёте врага на луковом фронте, тогда расскажу. Только, чур, лук беречь! Увижу поломанные перья – не будет вам рассказа.

     Встав на колени, мы с сестрой быстро управились и с первой, и со второй луковыми грядками. Очень, уж, хотелось послушать дедушку.
     Вымыв руки в кадушке, мы доложили бабушке о выполненной работе и уселись на скамейку возле дома. Дед засмеялся, увидев наши вопрошающие глазёнки и продолжил рассказывать:

     – Второй раз «пятёрка» по немецкому помогла мне весной 43-го.
     Первый мой напарник, к сожалению, погиб в бою. Дали мне другого. Здорового белоруса по фамилии Шушкевич. Здоровый был детина. Тяжеленную катушку с пятью километрами провода таскал он как пушинку.
     Прокладываем мы новую нитку связи. Ползём по березнячку.  Трава высокая. Хорошо нас укрывает. Ползём, значит… Я за обстановкой наблюдаю, а Шушкевич провод разматывает.
     Вдруг, видим – провод поперёк идёт. Не наш. Зелёного цвета. И брошен как-то небрежно. То на ветке висит, то в петлю свёрнут. Будто кто-то торопился наладить связь. Я быстро разрезал провод, зубами зачистил концы и сделал скрутку. Потом присоединил к этому проводу свой телефон. В трубке слышались шум и потрескивание. Потом голос:

     – Alarm! Alarm! Braucht Hilfe!
     – Was ist los? – раздалось с другого конца провода.
     – Unsere Panzers waren ohne Kraftstoff.
     – Du bist weit weg? Wie viele Panzers hast du?
     – Sieben. Signalgeber zeigen ihnen den Weg. Wann auf Kraftstoff waren?
     – In zwei Stunden.

     (- Внимание! Внимание! Нужна помощь!
      – Что случилось?
      – Наши танки остались без топлива.
      – Вы далеко? Сколько у вас танков?
      – Семь. Связисты покажут дорогу. Когда ждать топливо?
      – Через два часа. )

     Времени у нас было не так много, и мы поползли вдоль провода в разные стороны. Встретиться договорились у брошенной катушки.
     Минут через десять я понял, что ползу в ту сторону, с которой должны везти топливо. Впереди была дорога на которой стоял немецкий мотоциклетный пост.
     Вернувшись назад, я увидел запыхавшегося Шушкевича. Он зашептал:
     «Три «Тигра» и четыре «Фердинанда». Вот там, в ложбинке затаились. Бок в бок стоят. Охраны не видно. Только экипажи. Загорают, суки! Ванька! Давай, к нашим! А я тут посторожу. По-ихнему я ни хрена не понимаю, а ты всё как надо расскажешь. Если начну стрелять, значит, машины с топливом пошли. Одну-две поджечь успею, пока меня не кокнули. Давай, Ванька! Давай!»
     Я на четвереньках рванул назад.
     Едва отдышавшись, я сообщил обо всём начальству. Быстро собрали группу. Человек сорок. Торопясь, мы по проводу поползли в нужную сторону.
     Увидели Шушкевича. Человек десять поползли встречать машины с топливом, а мы – в сторону загорающих танкистов. Те, ничего не подозревая, млели на солнышке.
     Рассредоточившись, мы открыли по ним шквальный огонь и забросали лощину гранатами. Через некоторое время раздались стрельба и взрывы со стороны дороги. Значит, наши успешно встретили грузовики с топливом.
     Слив остатки топлива, мы подожгли грозные машины гитлеровцев, которые так и не успели вступить в бой. Группа вернулась в расположение без потерь.

     – Деда, а тебя наградили за это? – не унималась Маринка.
     – Наградили, наградили… – успокоил её дедушка, – Только попозже. Уже в госпитале.
     – Как в госпитале? – ужаснулась Маринка, – Тебя ранили?!
     – Так вышло… Через пару дней мы выбивали фашистов из небольшого села. Вот, во время атаки, я две пули схлопотал. В плечо и в ногу. Слава Богу, навылет прошли. Кости целыми остались.
     Так я получил свою первую боевую награду – медаль «За боевые заслуги» и звание младшего сержанта.
     Учи немецкий, Санька! – потрепав меня по голове, дедушка закончил свой рассказ.

Глава 10.
«Знакомство со СМЕРШем»


                Из дневниковых записей деда

     К концу лета, подлечившись в госпитале, я снова встал в строй.
     Гнать фашистов подальше от Москвы на запад мне уже не довелось. В тылу формировались новые подразделения из пополнения и выздоровевших солдат. Новые дивизии, полки и роты проходили учения по отработке боевой слаженности. Поэтому, на некоторое время, мне снова пришлось окунуться в атмосферу «учебки».
     Снова строевая, огневая, тактическая и политическая подготовка. Снова учебные тревоги, марш-броски, окапывание. У меня это всё получалось так, будто я родился солдатом. Тогда я понял, что боевой опыт и смекалка идут рука об руку друг с другом.
Я чувствовал, сколько времени и какое расстояние нужно пробежать, чтобы потом упасть и не быть срезанным пулемётной очередью. Я знал, как быстро выкопать окоп для стрельбы лёжа, чтобы родная земля хотя бы немного защитила от вражеских пуль. Мне казалось, что я чувствую поле боя, и оно подсказывает мне как действовать, чтобы остаться в живых.
     После госпиталя я впервые надел новенькую форму с погонами младшего сержанта. Моя землячка – медсестра из Малинового озера, взяла надо мной шефство. Она ушила мне форму по размеру, потому что при моём небольшом росте подобрать что-то стоящее было сложно. Ну и, естественно, грудь мою украшала медаль «За боевые заслуги» и нашивка за ранение. Так и вышел я из госпиталя – этакий щёголь.
     Встав в строй, я получил должность заместителя командира взвода и взялся за обучение молодого пополнения. Глядел я на этих стриженых, испуганных мальчишек с грустной улыбкой. Эти неуклюжие неумёхи были примерно моими сверстниками. Хотя по документам я был «старше» их на целых два года. Горько было осознавать, что многие из них, которые здесь пытались бравировать и хорохориться, через некоторое время заглянут войне в глаза. Многих поглотит ненасытная глотка войны, и они никогда не узнают, что мы победили.

     В один из дней, прямо с политзанятий, меня вызвали в штаб полка. Ничего не подозревая, я рысью помчался в штаб. В обычной избе меня ждали командир полка и двое незнакомых офицеров. Я представился по форме и вытянулся в струнку.

     – Вольно, сержант! – скомандовал незнакомый капитан. – Откуда родом, Иван Федулович?
     – С Алтая, товарищ капитан!
     – Не кричи. Точнее отвечай – откуда?
     – Рубцовский район, село Самарка.
     – Дата рождения?
     – Девятое мая тысяча девятьсот… – тут я слегка запнулся, – Тысяча девятьсот двадцать третьего года.
     – Хм, странно… – хмыкнул капитан и, откашлявшись, продолжил – А по моим данным нет такого человека. Есть Кованов Иван Федулович 1925 года рождения. Как это понимать, товарищ младший сержант?!

     В горле у меня пересохло. Я, залившись краской, пытался выдумать что-нибудь правдоподобное, но понимал, что врать бесполезно. Что теперь? Штрафбат? Расстрел?

     – Понимаешь ли, сержант, что ты нарушил закон? – продолжил капитан. И тут же сам ответил на вопрос. – Вижу, понимаешь. А понимаешь ли, что за нарушением закона обязательно будет наказание? Понимаешь. А понимаешь ли, что по законам военного времени я имею право тебя расстрелять? Понимаешь?
     – Так точно! Но, товарищ капитан…
     – Ни каких, но! – отрезал капитан, – Ну… Что мне с тобой делать?

     Поджилки мои дрожали. Я с надеждой зыркнул на комполка. Тот сидел, опустив голову и что-то записывал на листе бумаги, поглядывая на карту. Разум рисовал мне страшные картины. Вот, выведут меня из штаба, сорвут погоны и… Свои же! А за что? Я же не бежал от войны! Под мамкиной юбкой не прятался! Лучше уж штрафбат. Там хоть в бою погибну, смыв позор.
     Капитан СМЕРШа, прищурившись поглядывал на меня. Пытаясь докопаться до моих мыслей. Потом он неожиданно спросил:

     – Woher kennst du Deutsch so gut?
    (- Откуда такое хорошее знание немецкого?)
     – В школе у меня одного по немецкому «пятёрка» была. Сообразительный я.
     – Отвечать по-немецки! – рявкнул капитан.
     – Ich war gut in der Schule. Ich habe ein gutes Gedаchtnis. – ответил я, не понимая, лучше или хуже это отразится на моей дальнейшей судьбе.
     (- Я хорошо учился в школе. У меня хорошая память.)
     – Как по учебнику отчеканил. Верю тебе, сержант! – улыбнулся капитан. – Только знай, что ты у меня теперь под контролем. Чуть что не так… Сам понимаешь.
     – Да хороший он солдат… – вступился за меня комполка, – Геройски воевал подо Ржевом. Чудом остался в живых. Зная немецкий, дважды помог командованию принять необходимые меры по…
     – В том то и дело, что чудом… – перебил его капитан, – А я, знаете ли, ни в чудеса, ни в Бога не верю. Факты! Только факты! А факты говорят, что он незаконно попал на фронт, подделав документы.
     – Ладно тебе, капитан! – возразил комполка, – Он же на фронт пошёл! Можно сказать, добровольцем! Фашистов, видимо, немало положил. А, сержант?
     – Не могу знать! Стрелял! Фашисты падали. А там…
     – Ладно, сержант, – комполка попытался завершить разговор, – Ступай в расположение. Скоро на фронт. Готовь ребят хорошенько!
     – Служу трудовому народу!
 
     Я вышел из штаба, чувствуя, что спина у меня мокрая от пота. Ноги предательски дрожали. Отойдя в сторонку, я присел на автомобильную шину и впервые в жизни закурил.
     В последующие дни я замечал, что за мной пристально приглядывали и взводный, и политрук, и командир роты. Стоило мне отлучиться, тут же следовал вопрос: «Где Кованов?»
     Честно сказать, это было малоприятно. Мне хотелось скорее попасть на фронт, чтобы быть подальше от СМЕРШа.

Глава 11.
«Мост на Донбасс»


               
                Из дневниковых записей деда

     В начале августа 1943 года нас погрузили в эшелон. Мы ехали на фронт. Куда? Это было военной тайной.
     Фашистский зверь получил смертельные ранения под Москвой и в Сталинграде, но отчаянно огрызался, надеясь переломить ход войны. Продолжались бои на Курской дуге. Из сводок Совинформбюро и на политзанятиях мы узнавали о наших победах, дававшихся большой кровью. Но каждый из нас понимал, что один день передышки может дать фашистам возможность собраться силами. Поэтому раненого зверя нужно было бить и гнать, нанося ему новые и новые раны. Бить и гнать, пока эта тварь не сдохнет.

     Наш полк вошёл в состав Юго-Западного фронта. Совместно со Степным фронтом мы должны были очистить Донбасс от фашистской нечисти.
     Начало наступления планировалось на 13 августа 1943 года.
     Наш полк базировался на левом берегу Сиверского Донца, к юго-западу от Лисичанска. Небольшая часть этого города была занята немцами. Центр и восточные окраины города уже были освобождены нашими войсками.

     11 августа меня вызвали в штаб полка, в котором я встретил своего старого знакомого. Правда, теперь сотрудник СМЕРШа уже был в майорских погонах. Честно скажу, обдало меня холодком, когда я увидел его. Встречаться с ним снова не очень-то хотелось.
     В штабе было полно офицеров. На столе была разложена большая карта, над которой они и кумекали, разговаривая вполголоса.

     – Ну, здравствуй, сержант.
     – Здравия желаю, товарищ майор!
     – Присаживайся. – майор указал мне на стул, – Разговор предстоит серьёзный.

     Я судорожно пытался понять цель этого вызова. Но в голову ничего не шло. Перебирая в памяти события прошлых месяцев, я не находил в своём поведении ничего предосудительного. Не было ни одной причины для встречи с майором, от которого, честно скажу, веяло смертью.

     – Значит так, сержант. Объясняю ситуацию. Надеюсь, ты понимаешь, что готовится крупное наступление…
     – Так точно, товарищ майор!
     – Не перебивай! Слушай сюда! – майор развернул передо мной походную карту, исчерченную синим и красным карандашами. – Вот! Эта часть Лисичанска занята немцами. А это – мост, который тоже занят врагом. Он заминирован. Если мы попытаемся отбить его силой, немцы его взорвут. Значит, его надо взять без шума и пыли.
     – Понятно… А чем я могу помочь?
     – Ничего тебе не понятно, сержант. Мост очень хорошо охраняется. Наша разведка уже две недели ведёт непрерывное наблюдение за мостом. Прослушиваются телефонные переговоры, изучается режим смены постов. Мы даже примерно знаем, что «адская машинка» для взрыва моста находится вот в этом пулемётном гнезде, – майор ткнул в карту пальцем, – А, может быть, в этом…
     – Я готов. Что нужно делать?
     – Ишь, ты! Готов он! Скороспелка! – возмутился майор, – Немецкий, надеюсь, ещё не забыл?
     – Никак нет!
     – Дело в том, что немцы разбомбили штаб дивизии. И переводчики, которых мы готовили к операции, погибли. Нашли ещё одного студента из Москвы, но он, по-видимому, на «тройки» учился. Смотри сюда!

     Мы с майором склонились над картой. Мне показалось, что он мне доверяет.

     – Вот здесь и здесь работают наши разведчики. А вот здесь… – майор трижды ткнул в карту, – сосредоточены три стрелковых роты, которые поддержат операцию и начнут выбивать фашистов из города.
     Ваша задача состоит в следующем: во время смены караула разведка берёт «языка» и перерезает телефонные провода. Пока они выколачивают из «языка» пароль и отзыв, вторая группа тихо перехватывает смену. Вы переодеваетесь в немецкую форму и идёте на мост. А там… Главное, не дать фашистам взорвать мост.
     Как только вам удастся обнаружить и обезвредить «адскую машинку», сразу давайте в воздух белую ракету. Это будет сигналом к началу атаки для остальных подразделений.
Главное, не дать взорвать мост!
     – Понял, товарищ майор!
     – Смотри, Иван! Головой отвечаешь за это поручение! Сорвёшь операцию – на куски тебя лично порежу! Если живым останешься.
     – Сделаю всё, как надо!

     Лил проливной дождь…
     Ребята из разведки сработали безукоризненно, как по нотам. Немец, спасая свою шкуру, выдал пароль и отзыв, назвал имена тех, кто находился на мосту и тех, кто должен прийти на смену.
     Закутавшись в плащ-палатки, мы шагнули на мост.
     Немцы соблюдали светомаскировку, поэтому было очень темно. Лишь изредка лунный свет пробивался в прорехи туч, гонимых порывистым ветром.
     Студент трижды просигналил фонариком. Он был в роли разводящего. За ним шёл я. Позади меня шли трое солдат, которым было приказано молчать, как рыбам. Это были хорошо тренированные разведчики, которым предстояло обезвредить охрану моста и предотвратить взрыв.

     – Halt! – раздалось из темноты.
     – Frankfurt! – я назвал пароль и спросил, – Du must nass wie eine Maus, Heinrich?
     – Oh, ja! Bist du das, Klaus?
     – Nein! Das ist deine Mutter. Milch gebracht.

    (- Стой!
     – Франкфурт! Ты, наверное, промок как мышь, Генрих?
     – О, да! Это ты, Клаус?
     – Нет! Твоя мама пришла. Молочка принесла.)

     Немцы заржали и вышли нам навстречу. Шаг, два, три… Неожиданно кто-то сшиб меня и студента на землю. За доли секунды разведчики обезвредили охрану и нашли то, что искали. Мост теперь не взорвётся!
     Но мы не были уверены в том, что на другом конце моста нет такой же «адской машинки». Разведчик с моей помощью допросил полуживого немца, узнав имена тех, кто находился на той стороне моста.
     Дальше пришлось импровизировать. Просигналив фонариком на тот берег, я громко крикнул второму посту:

     – Fritz! Herbert! Albert! Willst du essen?
     – Willst du mich verоppeln? – услышал я раздражённый ответ.
     – Komm zu uns! Leutenant Vogel schickte un ein Geschenk – Schnaps und etwas Leskers. Er hat einen Sohn geboren.
     – Sie kоnnen die Post nicht verlassen.
     – Sie warden in einer halben Stunde gewechselt. Wovor hast du Angst? Es gibt keine Russen auf ihrer Seite. Will nicht Wir warden mehr bekommen.

    (- Фриц! Герберт! Альберт! Есть хотите?
     – Издеваешься?
     – Идите к нам. Лейтенант Фогель прислал подарок – выпивку и кое-что вкусненькое. У него сын родился.
     – Ты же знаешь, что пост покидать нельзя.
     – Вас будут менять только через полчаса. Чего вы боитесь? Тем более, русских на вашей стороне нет. Не хотите, как хотите.)

      Наверное, мне удалось сыграть на самых простых чувствах человека. Кем бы он ни был, а выпить и закусить не откажется ни один солдат.
     Через пару минут мы увидели, как в нашу сторону по мосту идут трое. Значит, двое побоялись идти и остались там. Вполне возможно, что это были сапёры, ответственные за взрыв моста.
     После того, как разведчики расправились с немцами, мы со студентом стали изображать веселье. Я нёс всякую чушь, провозглашал тост за здоровье новорождённого сына лейтенанта Фогеля, и естественно, за фюрера (будь он проклят!) Студент поддакивал и что-то лепетал в ответ. Разведчики, ничего не понимая, поддерживали смех.
     Минут через десять, отсигналившись фонариком, трое разведчиков пошли через мост. Ещё через пару минут в небо взвилась белая ракета. Мост был взят без единого выстрела.

     Освободив Лисичанск, наш полк 13 августа 1943 года влился в общее наступление на Донбасс. Майор СМЕРШа пообещал, что все участники захвата моста будут представлены к званию Героя Советского Союза, так как эта переправа имела очень важное стратегическое значение. Через спасённый мост прошли танки, «катюши», колонны с боеприпасами, горючим и личным составом 3 гвардейской армии.

     В ожесточённых боях мы освобождали города и сёла Донбасса. Гитлеровцы, чувствуя приближение конца, начали применять тактику выжженной земли. Населённые пункты были разрушены до основания. Дороги и мосты взорваны. Гражданского населения практически не осталось. Все граждане трудоспособного возраста были вывезены в Германию. Нас встречали только беспомощные старики и старухи, чудом избежавшие тотального уничтожения. 
     Артёмовск, Горловка, Сталино (Донецк), Волноваха…
     Бои, бои, бои… Мы потеряли счёт времени и с трудом понимали, где находимся. Силы нам придавала вера в победу. Это уже была совершенно не та армия, против которой Гитлер воевал в 1941 – 1942 годах. Это уже был хорошо отлаженный механизм, главными действующими частями которого были не только пушки, танки и самолёты, а люди. Обыкновенные люди, командиры и солдаты, которые освобождали свою Родину от иноземных захватчиков.
     Их сюда никто не звал. Пришли сами. Нагло и бесцеремонно, позабыв слова Александра Невского: «Кто к нам с мечом придёт, от меча и погибнет!»
     Воодушевлённые победами на всех фронтах, мы всё дальше и дальше оттесняли фашистов на запад. Не должно быть им места на нашей земле! Не должно!

     Мы шли к Запорожью пешком, утопая в раскисшей дороге. До города было ещё километров двадцать. А сил оставалось на пару километров.
     Неожиданно нас догнала танковая колонна. Мы сошли на обочину дороги, чтобы пропустить технику. Люк головного танка открылся и из него появилась чумазая улыбающаяся физиономия.

     – Куда собрались, пехота?
     – На Запорожье.
     – Фронт какой?
     – 4-й Украинский.
     – И мы 4-й Украинский! Давай на броню! Прокатим с ветерком! Только задницы не поджарьте!

     Мы стали вскакивать на моторные корпуса. Они действительно казались раскалёнными. Пришлось подстилать под пятые точки скатки и сидора. Зато не пешком! Зато согрелись! Зато ворвались на окраины города не просто пехотой, а танковым десантом.

     В октябре наши войска освободили Запорожье. Мне воочию довелось увидеть ДнепроГЭС, спасённый нашими солдатами от разрушения. Вкус днепровской воды, сдобренной русской кровью, я запомнил на всю жизнь.
     После освобождения Запорожья, зимой 1944 года, наши части были переформированы и принимали участие в освобождении Никополя и Кривого Рога. Потери в этой наступательной операции были сравнимы с потерями нашей армии в 1941 году. Немцы остервенело дрались за Никополь, потому что продолжали вывозить оттуда марганец – стратегическое сырьё для производства легированной стали и танковой брони.
     За сутки от подразделения в живых оставалось несколько солдат. Всех, кто мог держать в руках оружие, собирали в новые стрелковые роты и снова бросали в бой.
    К середине февраля остатки наших частей были выведены в глубокий тыл и приданы 4-му Украинскому фронту. Зализывая раны и набираясь сил, мы готовились к весеннему наступлению на Крым.

     Кстати, своего «Героя» я так и не получил. То ли майор соврал, то ли документы до Москвы не дошли, то ли другие причины на это были. За бои на Донбассе я был представлен к ордену «Красной звезды» и медали «За отвагу».
     Бог с ним, с геройским званием. Наверное, были те, кто воевал лучше меня. Были те, кто получил это звание посмертно.
     А я остался в живых…

Глава 12.
«В Крым через Перекоп»


               
                Из дневниковых записей деда

     Утром 8 апреля 1944 года меня и моих товарищей разбудил гул самолётов. Подняв глаза в небо, мы увидели десятки бомбардировщиков, летящих во вражескую сторону.
Они летели на достаточно большой высоте, а под ними проносились штурмовики и истребители.
     Ночевали мы в разрушенной саманной хате, от которой осталось три стены. Видимо большая мина угодила прямо в соломенную крышу хаты и разорвалась внутри. В этой воронке, закопавшись в солому, мы и заночевали.
     Предыдущий день подарил мне радостную встречу. Среди сотен солдат и офицеров меня узнал и окликнул мой земляк – Фёдор Михайлович Зенухин. Оказалось, что мы служим с ним в одном полку. Мой земляк был лет на пять моложе моего отца. На войну он ушёл в 1941, практически одновременно с моим отцом. Они вместе были в одном учебном полку, обороняли от фашистов Смоленск и Москву и вместе пошли в наступление во время первой Ржевско-Сычёвской операции. Там, в боях под Гжатском в 1942 году они потеряли друг друга.
     Фёдор Михайлович освобождал Смоленск и был тяжело ранен. Больше полугода он провёл в госпитале, прихватил Курскую дугу и, наконец, оказался здесь, на 4-м Украинском фронте.
     Мы проговорили с ним почти всю ночь и уснули только к утру. Самолёты нас и разбудили.

     – Смотри-ка, Иван! – сказал Фёдор Михайлович, поглядывая в небо, – Бомбардировщики на шмелей похожи. И гулом, и степенностью. Словно взяток с клевера в норку свою тащат. А истребители – как пчёлы весной. Будто только выбрались из улья на леток, погрели крылышки на солнце, и давай носиться в поисках цветов. Чудны дела твои, Господи! Вот бы только эти творения рук человеческих смерть на своих крылышках не несли.
     – Ничего, Фёдор Михайлович, – попытался я взбодрить земляка, – Победим фашистов, и будем строить гражданские самолёты. Вот тогда и покатаемся по всему Советскому Союзу!
     – Давайте-ка, перекусим. – заторопил нас Зенухин, сворачивая цигарку, – А то сейчас такое начнётся, что и пукнуть некогда будет, не то, чтобы поесть.

     Рассмеявшись, мы подкормили затухающий костерок соломой и сухими ветками, и стали разогревать тушёнку. Зенухин, прислонившись головой к стене, молча курил.

     – Вань! – окликнул он меня, – Вот… Письма тут не отправленные. Домой. Останешься в живых, довези до моей Фроси. И расскажи, так мол и так, твой муж геройски погиб в бою.
     – Ты чего, дядя Федя?! – оторопел я, пряча письма в свой сидор, – Как не доживёшь?! Доживёшь! Ещё как доживёшь! Наши, вон, к государственной границе уже вышли. Гонят фрица! Глядишь, к зиме мы его в Берлине и добьём!
     – Нет, Ваня… Чует сердце – близка моя смерть. Рядышком ходит. Вот-вот, прилетит…

     Неожиданно, метрах в пятидесяти взорвалась мина. За ней вторая, третья, четвёртая…
Я присел, прикрывая собой банки с тушёнкой, чтобы не попали в них комочки земли.
     Наступило затишье. Я аккуратно вытолкал палкой две банки из костра, прихватил одну из них тряпкой, и обернулся к земляку. Он так же сидел, прислонившись головой к стене. В заскорузлых пальцах дотлевала цигарка.

     – Фёдор Михайлович, кушать подано! – позвал я его, но он не отреагировал, – Фёдор Михайлович! Уснул что ли?

     Я поставил банку на землю и толкнул его в плечо. Откинувшись назад, он медленно сполз вдоль стенки. В левом виске его была маленькая дырочка, из которой сочилась тоненькая струйка крови.
     Малюсенький осколок! Со спичечную головку размером! Шальной осколок, который должен был застрять в саманной стене, пролетел в тонкую трещину и попал точно в висок.
Разве это справедливо?! Где ты, Бог?! Почему Ты не спас солдата, которого дома ждут жена и двое маленьких дочерей?!

     В 8 утра началась артподготовка. Спешно похоронив земляка у стены хаты, и оставив в каске его красноармейскую книжку, мы начали наступление на Крым. Небо потемнело от дыма, который оставляли за собой реактивные снаряды «катюши». Грохот стоял такой, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.
     Мы бросились в атаку. Впереди, на позициях 17 армии вермахта, поднимались клубы чёрного дыма. Значит, снаряды и бомбы достигли своей цели. Теперь дело было за нами.
Впереди нас ждал знаменитый Турецкий вал.

     Позже, в воспоминаниях маршала А. М. Василевского, я читал, что в двух полосах немецкой обороны было 6 линий окопов. Между ними проходил огромный противотанковый ров, длиной 8 километров. Немцы построили на Турецком валу 87 тяжёлых и 42 лёгких ДЗОТа, 8 ДОТов. На линии обороны было установлено более 100 000 противотанковых и противопехотных мин. Нам противостояли 2 немецкие и 2 румынские дивизии.
    Только за 13 апреля 1944 года наши потери составили больше тысячи человек. Гитлеровцы потеряли в семь раз больше.
     Если вы хотите знать, как выглядит ад, нужно было побывать в этом бою. Небо смешалось с землёй. Непонятно было куда бежать и куда стрелять. Перестрелки сменялись рукопашными схватками. Промежутки между линиями окопов были устелены телами убитых и раненых. Поднимаясь в атаку, мы в прямом смысле этого слова, бежали по трупам.
     «Ура!» уже никто не кричал. Голоса были сорваны и наши крики, сливаясь в один, походили на страшный вой раненого зверя. Такой же зверь бросался нам навстречу. Схлестнувшись вместе, два зверя кололи штыками, рубили сапёрными лопатками и рвали зубами друг друга.
      Этот ад продолжался трое суток. Первым обессилел и начал пятиться назад фашистский зверь. Пятился огрызаясь, скаля страшную окровавленную пасть. 11 апреля 1944 года наши части освободили Джанкой.

     После трёх суток боёв мы мертвецким сном уснули в окопах на окраине города.

     Утром я проснулся от яркого солнца, бьющего прямо в глаза и чужих голосов. Еле открыв глаза, я увидел людей в военной форме. Не в нашей форме. Немцы!!! Правая рука инстинктивно искала ППШ, но автомата не было рядом. Попали!!!
     Вскочив с земли, я увидел около сотни вражеских солдат. Наше оружие было сложено в несколько кучек. Неприятельские солдаты были вооружены винтовками. Это же надо?! Как слепых кутят голыми руками взяли!!! Во сне!!! Позор!!!
     Вражеские солдаты, размахивая руками, что-то лопотали на непонятном языке. Я спросил их по-немецки, но они в ответ отрицательно замотали головами. После этого они стали втыкать свои винтовки стволами в землю и подняли руки.
     – Романия! Романия! Нихт шиссен! Гитлер капут! – это всё, что мне удалось понять.
     Это были румыны. Понимая, что их сопротивление бессмысленно, они добровольно пришли сдаваться в плен. Они сами построились в колонну по четыре и пошли в наш тыл. Командир роты отправил троих солдат сопровождать румын. Чтобы не заблудились.

     После освобождения Симферополя наша часть двигалась в сторону Алушты, уже освобождённой нашими войсками.
     Мы шли пешим строем, направляясь в сторону перевала через Крымские горы. Дорога шла среди кукурузных полей, частично выгоревших во время предыдущих боёв.
     Впереди, на склонах, виднелся татарский аул. Первый раз я увидел такое зрелище. По одной стороне склона в долину спускались виноградники, а по другой – саманные домики с плоскими крышами. Словно ступеньки с горы. Эко, диво!
     Неожиданно это «диво» начало стрелять по нам из пулемётов и миномётов. Мигом мы рассыпались с дороги и спрятались в невысокой кукурузе. Огонь не прекращался. Неужели фашисты сумели прорвать фронт и выйти в тыл нашим войскам?
     Лежим в кукурузе. Ждём. Обстрел не прекращается. Бьют преимущественно из крупнокалиберных пулемётов, срезая кукурузные стебли над нашими головами.
     Минут через десять-пятнадцать позади послышался рокот автомобильных моторов. Потом стих. И, через мгновение: «Ввв-ааа-ууу! Ввв-ааа-ууу! Ввв-ааа-ууу!» Небо расчертили дымные полосы реактивных снарядов от «катюш».
     Один залп, и всё было кончено. Аул скрылся в огромных клубах дыма и пыли, внутри которых плясали огромные языки пламени.
     Как потом оказалось, по нам стреляли пособники фашистов – крымские татары, добровольно поступившие на службу врагу ещё в 1941 году.
     После войны крымские татары были репрессированы. Их насильно выселили из Крыма в Казахстан. Может, я в чём-то не прав, но считаю, что весь народ не должен нести ответственность за несколько тысяч трусов и подонков, воевавших на стороне Гитлера.

     Утром 9 мая 1944 года ребята поздравили меня с днём рождения. Кто-то из ребят сказал: «Фартовая у тебя дата, Иван. Двадцать один год. Очко! Значит, везучий ты, сибиряк. Будешь жить!»
     А к полудню этого же дня я получил лёгкое ранение и тяжёлую контузию в бою на окраинах Ялты. Вот тебе и везунчик!
     После полутора месяцев в госпитале военно-строевая комиссия признала меня не годным для дальнейшего прохождения службы. Как я не старался доказать обратное, меня комиссовали и отправили домой на Алтай.
     Хромой, полуглухой, полуслепой, со сломанными рёбрами… Какой из меня солдат?

     20 июня 1944 года я сел в эшелон на вокзале Симферополя. Война для меня закончилась. Впереди ждала долгая дорога домой…

Послесловие

     «20 июня 1944 года я сел в эшелон на вокзале Симферополя. Война для меня закончилась. Впереди ждала долгая дорога домой…» – дедушка закрыл блокнот и закурил.

     – Деда, а что было там, в Ялте?
     – Бежали по улице, догоняя отступающих немцев. Снаряд, то ли наш, то ли немецкий, шарахнул в стену и меня завалило. Если бы ноги не торчали из-под обломков, так бы и остался там лежать.
     – Повезло…
     – Повезло? Я, Санька, до Берлина хотел дойти.
     – Ты же мог погибнуть!
     – Мог. Тогда бы и тебя на свете не было.
     – Страшно, дед…
     – Конечно, страшно! Тот, кто говорит, что на войне не страшно, там не был.
     – Деда, а ты долго домой добирался?
     – Три недели. С эшелона на эшелон. Потом пешочком 28 километров от Рубцовки до Самарки.
     – Вот, баба Нюра обрадовалась! Да?
     – Обрадовалась… Сначала отхлестала меня платком, потом обняла и долго-долго плакала. Стыдно мне перед матерью было. Ушёл ведь не простившись.
     – Зато вернулся героем.
     – Не говори, – засмеялся дед, – Гимнастёрка новая, старшинские погоны на плечах, орден и две медали. Сапожки начистил, и… Вот на эту красоту бабушка твоя и клюнула. В ноябре 1944-го мы уже поженились и достроили дом.
     – Нашу старую избу?
     – Ту часть, где ты родился, мы позже пристроили. В 1954-м, кажется. А крёстная твоя, мамка твоя и дядька с тёткой родились там, где коровы сейчас стоят.
     – Ух, ты! А работал ты кем?
     – Я же тебе рассказывал. Вернулся домой. Колхоз возглавлял Иван Яковлевич Яловего. С железной ногой. На Курской дуге он её потерял. Он председатель, а я – учётчик. Вдвоём колхозом и управляли. И на поле работал, и на ферме. Так, всю жизнь Самарке и отдал.
     – Хороший ты дед. Настоящий.
     – Обыкновенный. Один из многих.
     – Нетушки. Ты у меня самый лучший.

     Я встал из-за стола и обнял деда за плечи, вдыхая родной запах, смешанный с табачным дымом.
     Дед похлопал меня по руке и спросил:

     – Санька, на какое число у тебя повестка?
     – На 21 апреля.
     – Есть ещё время. Ты бы мне медали хорошенько на пиджаке повесил. А то я бабку попросил, а она сикось-накось навешала. Стыдно будет на люди выйти.
     – Сделаю, дедушка. И воспоминания твои обязательно напечатаю.
     – Успеешь, успеешь… У тебя ещё вся жизнь впереди. Главное, что моя Великая Отечественная стала последней войной на Земле. Это главное…

     Прикалывая дедовы медали к старенькому пиджаку, я и подозревать не мог, что через полтора года для меня начнётся моя война – афганская.

     Сегодня я могу сказать, что выполнил слово, данное деду. С отсрочкой на тридцать с лишним лет, но выполнил.
     Спасибо тебе, дедушка!
     Спасибо тебе, старшина Кованов!

Leave a Reply

Ваш адрес email не будет опубликован.