Палата № 6. Избранные.

« Нет абсолютно нормальных людей, есть                                                                                                                     необследованные»

                                                            

 

ХУДОЖНИК

Возьму палитру ярких красок,
И нарисую на холсте
Мир дивный, чудный, и прекрасный,
Который я ношу в себе.

Его заметит жаль не каждый,
Но знаю точно я одно.
Рисуя радостно, без фальши,
Я разделю с тобой его.

Рисую я большое небо,
Под солнцем мягкую траву,
Где мы с тобой встречали лето,
Любви кипящую волну.

(28.11.99 г.)

Как вам стихотворение? Ничего особенного, – скажете вы, – некоторые рифмы неплохие, а другие –слабые. Произведение о нарисованном мире и о Ней, очевидно, вдохновившей художника на рисование… Таких художеств в сети и на всякого рода литературных сайтах – пруд пруди. И вы были бы правы, если бы не одно но… Автор – параноидный шизофреник и на момент написания этих строчек находился на лечении в психиатрической больнице.

На литературном портале Дмитрия Кравчука у совершенно здоровых авторов, имеющих определенные награды и номинации на премии, я встречал куда более бессвязные и бездарные стихи.

“5 лет на мосту”

Голубой,
Ты седеешь от пыли дорог.
Полубог,
Ты устал от троянских даров.
Распусти
Этот страшный железный корсет –
Черствый стих
В обнаженный заблещет красе.
Троглодит,
Всё равно ты умрёшь. Подожди
Уходить, –
Ведь восторги остыли почти.
Хорошо,
Если старый замызганный стон
Перешёл,
И остался стоять за мостом.
Если рёв
Из пронзённых рогаткой утроб
Гусляров
Не сбивает с размеренных строк,
Только ты
Поклонись беспощадно костру.
Богатырь,
Искромсай сладкозвучие струн!
Растопчи
Этот нежный бумажный бутон!
Исхлещи
Из артерий, сплетённых жгутом!

Это тоже стихотворение, написанное человеком, пять лет находившемся в психиатрической лечебнице с диагнозом шизофрения. По всей видимости, мостом автор называет переход от ненормального состояния психики к нормальному…

Палата

Мир в окне глубокой комой
Замер в свете фонаря:
Серый угол гастронома,
Часть больничного двора..

Здесь палата номерная
В ней ходячих не кладут,
Недалече здесь до рая,
И до ада близок путь.

Здесь подобно метрономам
Стройных капельниц орда
Нам, лежачим, в кровь гормоны
Отмеряет иногда.

Я не умер, если снова
Вижу сквозь окно с утра
Серый угол гастронома,
Часть больничного двора…

 

Вы, наверное, подумали, что и это стихотворение написано пациентом палаты №6. Нет, это написал ваш покорный слуга, искренне считающий себя вполне психически нормальным человеком.

 В творчестве очень трудно провести грань, разделяющую понятия нормальности и ненормальности. Даже шизофреник – это не сумасшедший, это человек, видящий мир по- другому. Известно, что существует понятие о взаимосвязи безумства и таланта. Мало того, многие «пациенты» психиатрических клиник смогли своим талантом влиять на все остальное здоровое человечество.

 

 

Эдгар Аллан По (1809 – 1849), американский писатель, поэт, литературный критик и редактор.

 

Точный диагноз так и не был установлен, отмечалось только, что По страдал провалами в памяти, манией преследования, его мучали галлюцинации и боязнь темноты. Сильные депрессии начались у Эдгара По еще с 1830-го года. На болезнь сказалось злоупотребление алкоголем, под его воздействием Эдгар впадал в буйное помешательство. Вскоре к спиртному добавился и опий. Психическое состояние писателя ухудшилось после тяжелой болезни его юной супруги. В 1842 году двадцатилетняя Вирджиния, приходившаяся к тому же писателю кузиной, заболела туберкулезом и умерла через 5 лет. Эдгар пережил жену всего на два года, но за это время он несколько раз пытался влюбляться и даже пару раз делал предложения.

Незадолго до намеченной свадьбы, По впал в невменяемое состояние, сильно напившись. Его нашли в одном из дешевых трактиров Балтимора спустя 5 дней. Эдгара поместили в клинику, в которой он и скончался через несколько дней, страдая от сильных галлюцинаций

По открыл читателям два жанра. Первый – роман ужасов, созданный под влиянием мрачного романтизма Гофмана. Однако именно По сумел создать подлинную атмосферу страха и кошмара, вязкого и изощренного. Это проявилось в романах “Сердце-обличитель” и “Падение дома Эшеров”. Вторым жанром, в котором По себя проявил, стал детектив. Месье Огюст Дюпен, герой рассказов Эдгара “Убийство на улице Морг”, “Тайна Мари Роже” стал прообразом Шерлока Холмса с его дедуктивными методиками.

 

Ворон. Эдгар По.

 

 

Как-то в полночь, в час унылый, я вникал, устав, без силы,

Меж томов старинных, в строки рассужденья одного

По отвергнутой науке и расслышал смутно звуки,

Вдруг у двери словно стуки – стук у входа моего.

“Это – гость,- пробормотал я,- там, у входа моего,

Гость, – и больше ничего!”

 

Ах! мне помнится так ясно: был декабрь и день ненастный,

Был  как призрак – отсвет красный от камина моего.

Ждал  зари я в нетерпенье, в книгах тщетно утешенье

Я искал в ту ночь мученья, – бденья ночь, без той, кого

Звали здесь Линор. То имя… Шепчут ангелы его,

На земле же – нет его.

 

Шелковистый  и не резкий, шорох алой занавески

Мучил, полнил темным  страхом, что не знал я до него.

Чтоб смирить в себе биенья сердца, долго в утешенье

Я твердил: “То – посещенье просто друга одного”.

Повторял: “То – посещенье просто друга одного,

Друга, – больше ничего!”

 

Наконец, владея волей, я сказал, не медля боле:

“Сэр иль Мистрисс, извините, что молчал я до того.

Дело в том, что задремал я и не сразу расслыхал я,

Слабый  стук не разобрал я, стук у входа моего”.

Говоря, открыл я настежь двери дома моего.

Тьма, – и больше ничего.

 

И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я, одинокий,

Полный  грез, что ведать смертным не давалось до тою!

Все безмолвно было снова, тьма вокруг была сурова,

Раздалось одно лишь слово: шепчут ангелы его.

Я шепнул: “Линор” – и эхо повторило мне его,

Эхо, – больше ничего.

 

Лишь  вернулся я несмело (вся душа во мне горела),

Вскоре вновь я стук расслышал, но ясней, чем до того.

Но сказал я: “Это ставней ветер зыблет своенравный,

Он и вызвал страх недавний, ветер, только и всего,

Будь спокойно, сердце! Это – ветер, только и всего.

Ветер, – больше ничего! ”

 

Растворил свое окно я, и влетел во глубь покоя

Статный, древний Ворон, шумом крыльев  славя торжество,

Поклониться не хотел он; не колеблясь, полетел он,

Словно лорд иль лэди, сел он, сел у входа моего,

Там, на белый бюст Паллады, сел у входа моего,

Сел, – и больше ничего.

 

Я с улыбкой мог дивиться, как эбеновая птица,

В строгой важности – сурова и горда была тогда.

“Ты, – сказал я, – лыс и черен, но не робок и упорен,

Древний, мрачный  Ворон, странник с берегов, где ночь всегда!

Как же царственно ты прозван у Плутона?” Он тогда

Каркнул: “Больше никогда!”

 

Птица ясно прокричала, изумив меня сначала.

Было в крике смысла мало, и слова не шли сюда.

Но не всем благословенье было – ведать посещенье

Птицы, что над входом сядет, величава и горда,

Что на белом бюсте сядет, чернокрыла и горда,

С кличкой “Больше  никогда!”.

 

Одинокий, Ворон черный, сев на бюст, бросал, упорный,

Лишь два слова, словно душу вылил в них он навсегда.

Их твердя, он словно стынул, ни одним пером не двинул,

Наконец я птице кинул: “Раньше скрылись без следа

Все друзья; ты завтра сгинешь безнадежно!..” Он тогда

Каркнул: “Больше никогда!”

 

Вздрогнул я, в волненье мрачном, при ответе стол

“Это – все, – сказал я, – видно, что он знает, жив го,

С бедняком, кого терзали беспощадные печали,

Гнали вдаль и дальше гнали неудачи и нужда.

К песням скорби о надеждах лишь один припев нужда

Знала: больше никогда!”

 

Я с улыбкой мог дивиться, как глядит мне в душу птица

Быстро кресло подкатил я против птицы, сел туда:

Прижимаясь  к мягкой ткани, развивал я цепь мечтаний

Сны за снами; как в тумане, думал я: “Он жил года,

Что ж пророчит, вещий, тощий, живший в старые года,

Криком: больше никогда?”

 

Это думал я с тревогой, но не смел шепнуть ни слога

Птице, чьи глаза палили сердце мне огнем тогда.

Это думал и иное, прислонясь челом в покое

К бархату; мы, прежде, двое так сидели иногда…

Ах! при лампе не склоняться ей на бархат иногда

Больше, больше никогда!

 

И, казалось, клубы дыма льет курильница незримо,

Шаг чуть слышен серафима, с ней вошедшего сюда.

“Бедный!- я вскричал,- то богом послан отдых всем тревогам,

Отдых, мир! чтоб хоть немного ты вкусил забвенье, – да?

Пей! о, пей тот сладкий отдых! позабудь Линор, – о, да?”

Ворон: “Больше никогда!”

 

“Вещий, – я вскричал, – зачем он прибыл, птица или демон

Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда?

Я не пал, хоть полн уныний! В этой заклятой пустыне,

Здесь, где правит ужас ныне, отвечай, молю, когда

В Галааде мир найду я? обрету бальзам когда?”

Ворон: “Больше никогда!”

 

“Вещий, – я вскричал, – зачем он прибыл, птица или д

Ради неба, что над нами, часа Страшного суда,

Отвечай душе печальной: я в раю, в отчизне дальней,

Встречу ль образ идеальный, что меж ангелов всегда?

Ту мою Линор, чье имя шепчут ангелы всегда?”

Ворон; “Больше никогда!”

 

“Это слово – знак разлуки! – крикнул я, ломая руки. –

Возвратись в края, где мрачно плещет Стиксова вода!

Не оставь здесь перьев черных, как следов от слов позорны?

Не хочу друзей тлетворных! С бюста – прочь, и навсегда!

Прочь – из сердца клюв, и с двери – прочь виденье навсегда!

Ворон: “Больше никогда!”

 

И, как будто с бюстом слит он, все сидит он, все сидит он,

Там, над входом, Ворон черный с белым бюстом слит всегда.

Светом лампы  озаренный, смотрит, словно демон сонный.

Тень ложится удлиненно, на полу лежит года, –

И душе не встать из тени, пусть идут, идут года, –

Знаю, – больше никогда!

 

   Перевод В. Брюсова

 

Фридрих Вильгельм Ницше (1844-1900), немецкий мыслитель, поэт, композитор.

Немецкий философ обладал пугающим диагнозом “ядерная мозаичная шизофрения”. А проще – одержимость. Самым ярким симптомом стала мания величия. Философ рассылал записки, в которых объявлял о своем скором господстве на Земле.

О помрачнении рассудка свидетельствовали случаи, наподобие объятий с лошадью на городской площади. У философа были частые головные боли, его поведение не отличалось адекватностью. Медицинская карта писателя свидетельствует, что он порой пил свою мочу из сапога, мог нечленораздельно кричать, больничного сторожа принимать за Бисмарка.  Он спал на полу рядом с расстеленной постелью, прыгал, как животное, делал гримасы и выпячивал левое плечо.

Творческая деятельность Ницше оборвалась в начале 1889 года в связи с помутнением рассудка. Оно произошло после припадка, вызванного избиением лошади на глазах у Ницше

Последние 20 лет своей жизни философ страдал психическими расстройствами. Но именно в этот период и увидели свет его самые значимые произведения, к примеру “Так говорил Заратустра”. Половину этого периода Ницше провел в специализированных клиниках, доме же не мог обойтись без ухода матери. Состояние писателя постоянно ухудшалось, в результате под конец своей жизни он обходился лишь простейшими фразами: “Я мертвый, потому что я глупый” или “Я глупый, потому что я мертвый”.

Общество получило от Ницше идею сверхчеловека. Пусть и покажется парадоксом, что этот больной человек, прыгавший по-козлиному, ассоциируется ныне со свободной личностью, стоящей превыше морали и существующей над понятиями добра и зла. Ницше дал новую мораль, “мораль господ” должна была прийти на смену “морали рабов”. Он считал, что здоровая мораль должна прославлять естественное устремление любого человека к власти, а всякая иная мораль является по своей сути болезненной и упадочной. В итоге идеи Ницше легли в основу идеологии фашизма: “Больные и слабые должны погибнуть, сильнейшие – победить”, “Падающего толкни!”. Философ прославился и своим допущением “Бог мертв”.

Рабы. Ф.Ницше

Я надел добровольно вериги,
Стал укором проклятой семье…
Жизнь, как пошлость бессмысленной книги,
Я отбросил: подобно ладье
Я плыву по беспутному морю,
Без сочувствия счастью и горю.
Нет спасения в косности мира
Безнадёжных и жалких рабов…
Есть остатки с безумного пира
Я не в силах… О, сколько умов
Ожидающих тщетно свободы
Погубили безмолвия годы.
Рабство хуже кошмара и казни,
Жизнь под гнётом оков – клевета!
В сердце львином смиренной боязни
Нет и не было… Мысль – суета.
В царстве силы, где внешность пророка
Обвиняет за дерзость порока.
О, исчадие тьмы безнадёжной!
Вы не звери, вы хуже – рабы!
Ваши души во тьме безмятежной
Спят в цепях. Лишь удары судьбы
Вас разбудят, как рёв океана,
В час величья грозы – урагана.
Лицемеры! Зачем Вам пророки?
Злой мороз ненавидит цветы! –
Вы – позорно и нагло жестоки
К проявленью свободы… Мечты,
Умертвите вы рабским дыханьем,
Заразивши пророков лобзаньем.

Эрнест Миллер Хемингуэй (1899-1961), американский писатель, журналист. лауреат Нобелевской премии по литературе 1954 г.

Этот американский писатель страдал острыми приступами депрессии, которые привели к умственному расстройству. Симптомами выступили суицидальные наклонности писателя, мания преследования и частые нервные срывы. Когда в 1960 году Хемингуэй вернулся в Америку с Кубы, то он сразу же сам согласился на лечение в психиатрической клинике – его мучили частые депрессии, чувство неуверенности и постоянный страх. Все это мешало его работе.

Двадцать сеансов электрошока результата не принесли, писатель так отзывался об этом: “Врачи, которые делали мне электрошок, писателей не понимают… Какой смысл был в том, чтобы разрушать мой мозг и стирать мою память, которая представляет собой мой капитал, и выбрасывать меня на обочину жизни? Это было блестящее лечение, вот только пациента они потеряли”.

Выйдя из клиники, Хемингуэй понял, что писать не может по-прежнему, тогда-то и случилась его первая попытка суицида, прерванная близкими. Жена писателя уговорила его пройти повторный курс лечения, однако намерения покончить с собой у него остались. Спустя пару дней после выписки Хемингуэй выстрелил себе в голову из любимого ружья…

Хемингуэй заразил нас болезнью “потерянного” поколения. Как и его товарищ, Ремарк, он писал о конкретном пласте судеб, которые пострадали из-за мировой войны. Однако сам термин оказался настолько емким, что сегодня чуть ли не каждое поколение стремится примерить это определение к себе. Благодаря писателю родился новый литературный прием, “метод айсберга” – за скупым и сжатым текстом кроется щедрый и эмоциональный подтекст. Хемингуэй породил новый “мачизм” не только своим творчеством, но и жизнью. Его герои – суровые борцы, которые предпочитают не разбрасываться словами. Они понимают, что их борьба, пожалуй, не имеет смысла, но все равно борются до конца.

Ярким примером такого персонажа стал рыбак Сантьяго из “Старика и море”. Именно его устами автор говорит: “Человек не для того создан, чтобы терпеть поражение. Человека можно уничтожить, но его нельзя победить”. К великому сожалению многих, сам писатель – солдат, охотник, моряк и путешественник, чье тело покрывали бесчисленные шрамы, бороться за свою жизнь не стал. Но следует заметить, что и смерть его стала следствием приверженности идеалам. Хемингуэй писал: “Мужчина не имеет права умирать в постели, либо в бою, либо пуля в лоб”.

Э.Хеменгуэй

Штурмовые отряды

Бойцы с радостью шли на смерть.
Но это были не те бойцы,
Что шагали Строем Долгие годы.
Их лишь несколько раз отвезли к месту боя.
После них остались
Только их непристойные песни.

Париж, 1922

Champs d’honneur (Поля сражений)

Солдатам не светит хорошая смерть.
Им светит крест возле поля боя.
Крест из дерева вгонят в земную твердь
У павшего воина над головою.
Солдат кашляет в дыму и корчится,
А вокруг грохот взрывов, огонь и вой.
Солдат, пока атака не кончится,
Задыхаясь, не верит, что он живой.

Чикаго, 1920

Хорошие парни погибли

Они затянули нас в омут —
Король и страна,
Всемогущий Христос
И все остальное.
Патриотизм,
Демократия,
Честь —
Слова и фразы.
Одни из-за них скурвились, другие погибли.

Париж, 1922

Пленные

Некоторые из них вернулись в оковах,
Не сломленные, но усталые.
Настолько усталые, что шли спотыкаясь.
В них не было ненависти, и они не рвались в бой. С этим было покончено.
Раны от долгой войны зарубцевались.
Им стало легче принять смерть.

Чикаго, 1920

Век потребовал

Век потребовал, чтобы мы громко пели,
Но отрезал нам языки на деле.
Век потребовал, чтобы мы шли вперед,
Но стеной кирпичной закрыл проход.
Век потребовал, чтоб мы пустились в пляс,
Но одел в железные брюки нас.
И в конце концов наш век напоролся
Как раз на то, за что он боролся.

Париж, 1922

Джонатан Свифт (1667-1745), ирландский писатель-сатирик

Специалисты до сих пор спорят о том, какой же диагноз поставить этому ирландскому писателю – болезнь Пика или Альцгеймера. Известно, что Свифт страдал головокружениями, потерей памяти, терял ориентацию в пространстве и часто не узнавал людей и окружающие его предметы, плохо улавливал смысл речи собеседника. Эти симптомы постоянно нарастали, приведя писателя в конце жизни к полному слабоумию.

Свифт подарил обществу новую форму политической сатиры. Его “Путешествия Гулливера” пусть и не стали первым саркастическим взглядом просвещенного интеллектуала на окружающую действительность, но новизна проявилась в том, как именно она рассматривалась. Если в то время принято было высмеивать жизнь с помощью литературных “увеличительных стекол”, то Свифт, служивший деканом собора святого Патрика, использовал линзу с кривым стеклом. Впоследствии его прием подхватили Салтыков-Щедрин и Гоголь.

Эпитафия самому себе.Дж.Свифт.

Поставил автор цель благую —
Лечить испорченность людскую.
Мошенников и плутов всех
Хлестал его жестокий смех…
Сдержи перо он и язык,
Он в жизни многого б достиг.
Но он не помышлял о власти,
Богатство не считал за счастье…
Согласен я, декана ум
Сатиры полон и угрюм;
Но не искал он нежной лиры:
Наш век достоин лишь сатиры.
Всем людям мнил он дать урок
Казня не имя, но порок.
И одного кого-то высечь
Не думал он, касаясь тысяч.

Перевод Ю. Д. Левина

 

Николай Васильевич Гоголь (1809-1852), русский прозаик,драматург, поэт, критик.

Знаменитый русский писатель страдал шизофренией, вперемешку с периодическими приступами психоза. Гоголя посещали звуковые и зрительные галлюцинации, периоды апатии и крайней заторможенности (вплоть до отсутствия реакции на внешние раздражители) сменялись приступами крайней активности и возбуждения. Писатель часто погружался в депрессивные состояния, испытывал острую ипохондрию. Известно, что Гоголь считал, что органы в его теле несколько смещены, а желудок так и вовсе располагаются “вверх дном”, преследовала его и клаустрофобия.

Различные проявления шизофрении сопровождали Гоголя на протяжении всей его жизни, но наибольший прогресс наступил в последний год его жизни. В январе 1852 года от тифа умерла сестра близкого друга писателя, Екатерина Хомякова, что вызвала у Гоголя сильнейший приступ ипохондрии. Он жаловался на страх смерти, погрузившись в постоянные молитвы. Писатель отказался от еды, жалуясь на недомогания и слабость, считая, что смертельно болен. Врачи, конечно же, никакой болезни у него не нашли, кроме небольшого кишечного расстройства.

В ночь с 11 на 12 февраля Гоголь сжег свои рукописи, объяснив это затем происками нечистой силы, состояние автора стало резко ухудшаться. Да и лечение велось отнюдь не профессионально – ставили пиявки в ноздри, обертывали холодными простынями и окунали голову в ледяную воду. В итоге 21 февраля 1852 года Гоголь умер. Истинные причины его смерти так и остались неясными. Выдвигаются разные гипотезы – от отравления ртутью, до самоубийства и выполнения контракта перед дьяволом. Но скорее всего писатель попросту довел себя до полного нервного и физического истощения. Возможно, сегодняшние психиатры смогли бы решить его проблемы и спасти жизнь.

Благодаря Гоголю в наше общество вошла специфическая любовь к маленькому человеку, обывателю. Чувство это наполовину состоит из жалости, а наполовину из отвращения. Писатель смог создать целое созвездие точных русских типажей. Именно Гоголь создал несколько “ролевых моделей”, которые действительны и по сегодняшний день. Достаточно лишь вспомнить Чичикова и Башмачкина.

Новоселье. Н.Гоголь.

Невесел ты!» — «Я весел был, —
Так говорю друзьям веселья, —
Но радость жизни разлюбил
И грусть зазвал на новоселье.
Я весел был — и светлый взгляд
Был не печален; с тяжкой мукой
Не зналось сердце; темный сад
И голубое небо скукой
Не утомляли — я был рад…
Когда же вьюга бушевала
И гром гремел и дождь звенел
И небо плакало — грустнел
Тогда и я: слеза дрожала,
Как непогода плакал я…
Но небо яснело, гроза бежала —
И снова рад и весел я…
Теперь, как осень, вянет младость.
Угрюм, не веселится мне,
И я тоскую в тишине,
И дик, и радость мне не в радость.
Смеясь, мне говорят друзья:
«Зачем расплакался? — Погода
И разгулялась и ясна,
И не темна, как ты, природа».
А я в ответ: — Мне всё равно,
Как день, все измененья года!
Светло ль, темно ли — всё одно,
Когда в сем сердце непогода!»

Коллективные шуточные стихи. Н.Гоголь.

И с Матреной наш Яким
Потянулся прямо в Крым.
II
Все бобрами завелись,
У Фаге все завились —
И пошли через Неву,
Как чрез мягку мураву.
III
Да здравствует нежинская бурса!
Севрюгин, Билевич и Урсо,
Студенты первого курса,
И прочие курсы все также.
Без них обойтиться как же!?
Не все они теперь в Петербурге:
В карете в Стамбул уехал один, другой в Оренбурге,
А те же, что прочих здоровьем пожиже,
Всё лето водами лечились, а зиму проводят в Париже.
Женились одни и в сладком дремлют покое,
Учители в корпусе двое,
Известный лгунишка бумаги в юстиции пишет, —
(Чорт его колышет!)[1]
Артистов, поэтов меж них есть довольно,
Читаешь, сердцу становится больно.
А те, что в гусарах, не храброго люди десятку —
Коней объезжают в манеже, гнут короля и десятку.

Сергей Александрович Есенин (1895-1925), русский поэт.

Знаменитый русский поэт страдал маниакально-депрессивным психозом. Его сопровождала мания преследования, внезапные вспышки ярости и неадекватное поведения. Вспоминают, как Есенин неоднократно крушил мебель, бил посуду и зеркала, оскорбляя окружающих.

Приступы психоза часто провоцировались любовью поэта к спиртному. В итоге Есенин неоднократно проходил лечение в специализированных клиниках не только России, но и во Франции. Но лечение, увы, так и не дало результатов. Так, выписавшись из клиники профессора Ганнушкина, уже через месяц поэт покончил с собой – он повесился на трубе парового отопления в ленинградской гостинице Англетер. Хотя в 70-е годы и возникла версия об убийстве с последующей инсценировкой суицида, но доказано она не была.

Благодаря Есенину русская литература получила новые интонации. Поэт сделал нормой любовь к природе, деревне и местному жителю, сопровождая это грустью, трогательной нежностью и слезами. Появились даже прямые последователи поэта в идеологическом аспекте – “деревенщики”. Многие произведения Есенина созданы в стиле городского хулиганского романса, что заложило основы нынешнего русского шансона.

Отрывок из поэмы “Пугачёв”.

Хлопуша
Сумасшедшая, бешеная кровавая муть!
Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам?
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека.
Я три дня и три ночи искал ваш умёт,
Тучи с севера сыпались каменной грудой.
Слава ему! Пусть он даже не Пётр!
Чернь его любит за буйство и удаль.
Я три дня и три ночи блуждал по тропам,
В солонце рыл глазами удачу,
Ветер волосы мои, как солому, трепал
И цепами дождя обмолачивал.
Но озлобленное сердце никогда не заблудится,
Эту голову с шеи сшибить нелегко.
Оренбургская заря красношёрстной верблюдицей
Рассветное роняла мне в рот молоко.
И холодное корявое вымя сквозь тьму
Прижимал я, как хлеб, к истощенным векам.
Проведите, проведите меня к нему,
Я хочу видеть этого человека.

 

 

Михаил Юрьевич Лермонтов(1814 -1841), русский поэт, прозаик, художник.

 

 

Михаил Юрьевич Лермонтов родился с целым букетом наследственных и приобретенных болезней: золотухой, рахитизмом, повышенной нервозностью. Его дед покончил жизнь самоубийством (отравился), а мать передала сыну необычайную нервозность. Отец был вспыльчивым, жестоким самодуром, он кутил до одури, проигрывался в карты и отличался «легкомыслием в поведении». Уже в раннем детстве мальчик демонстрировал шизофреничность своей натуры: жестокость удивительным образом сочеталась в нем с чрезвычайной добротой и обостренным чувством справедливости.

Он испытывал страсть к разрушению, был крайне раздражителен, капризен, упрям. Мысль о самоубийстве посещала его с ранних лет. Замкнутость, необщительность, а главное пренебрежение к людям отталкивало от него окружающих. Общение поэта происходило внутри него самого, он обладал горячей фантазией, которую реализовывал в своих произведениях. Шизоидная психопатия Лермонтова была настолько ярко выражена, что ее замечали не только специалисты.

Еще одним фактом, который повлиял на замкнутость поэта, была его некрасивость, которая почти исчезла с возрастом, но оставила неизгладимый отпечаток в душе. Одаренный блестящими способностями и незаурядным умом Лермонтов слишком часто направлял эти качества, чтобы высмеивать окружающих – количество его врагов увеличивалось со стремительной скоростью.

К тому же сам Лермонтов был крайне влюбчив, однако женщинам подобные типажи – злые и надменные – просто не могли нравиться. Это чрезвычайно оскорбляло самолюбие поэта. В итоге он был застрелен добрым и сердечным человеком, которого он довел своими насмешками и клеветой практически до безумия.

 

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые, [1]
И ты, им преданный народ.
Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.

 

Перед тем как начать писать эту статью, я задавался одним вопросом:  «Где тонкая грань между нормальным человеком и психом?» Понятие психической нормы весьма расплывчато и относительно. Известны случаи, когда преступники жесточайшим образом расправившись с десятком жертв, оказывались совершенно здоровыми с точки зрения судебно – медицинской науки.

Перечитав статью, я пришел к выводу: НЕТ НИКАКОЙ ГРАНИ. Пример. Сегодня наше общество больно с точки зрения всего мира, но самим больным так не кажется, они считают, что болен мир. А вы как думаете, дорогие читатели? Пишите об этом в рецензиях.

 

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован.