Зодчий. Дмитрий Кедрин.

Пасмурным утром 19 сентября 1945 года, на железнодорожной насыпи у станции Вешняки Московско-Рязанской железной дороги, неподалёку от старинной церкви – храма Успения Пресвятой Богородицы, был найден весь избитый, умирающий человек, явно сброшенный с поезда. Его повезли в больницу, но по дороге он умер. Этим человеком был замечательный поэт Дмитрий Борисович Кедрин.

Кедрин Дмитрий Борисович, (17.02.1907 – 18.09.1945),поэт, переводчик, журналист.

Ему было всего 38 с половиной лет, чуть больше, чем его  любимому поэту Александру Сергеевичу Пушкину, памятник которому в Екатеринославе был первым его детским воспоминанием, определившим всю его дальнейшую жизнь.

 Дмитрий Борисович Кедрин родился 4 февраля 1907 года на Богодуховском руднике в Донбассе, в пределах нынешнего многострадального, воюющего города Донецка.

Дмитрий Кедрин в детстве

Его дед по матери, вельможный пан И. И. Руто-Рутенко-Рутницкий имел сына и четырёх дочерей. Младшая, Ольга, родила вне брака мальчика, которого усыновил муж Ольгиной сестры Людмилы Борис Михайлович Кедрин, потомственный дворянин, числящий свой род от известного в средние века византийского философа и историографа Георгия Кедрена,  он и дал незаконнорождённому младенцу свои отчество и фамилию. После смерти в 1914 году приёмного отца, который работал счетоводом на Екатерининской железной дороге, Дмитрий остался на попечении матери Ольги Ивановны, работавшей делопроизводителем, тёти Людмилы Ивановны и бабушки Неонилы Яковлевны. «Три женщины в младенчестве качали колыбель мою», — вспоминал много лет спустя поэт

Литературным воспитанием внука занималась бабушка Неонила, весьма начитанная женщина, страстно любившая стихи, привившая Дмитрию любовь к поэзии. Бабушка и стала первой слушательницей стихов Кедрина. Среди предков поэта были дворяне, дочь Кедрина Светлана даже называла его «чистокровным дворянином». Кедрину едва минуло 6 лет, когда семья поселилась в Екатеринославе . В 1916 году 9-летним Дмитрия отдали в коммерческое училище. По пути в училище по зелёной Надеждинской (ныне Надежды Алексеенко) улице к широкому проспекту, всегда останавливался на бульваре, где возвышался бронзовый Пушкин. «От памятника Пушкина начинается у меня тяга к искусству», — вспоминал впоследствии поэт

Все мне мерещится поле с гречихою,
В маленьком доме сирень на окне,
Ясное-ясное, тихое-тихое
Летнее утро мерещится мне.

Мне вспоминается кляча чубарая,
Аист на крыше, скирды на гумне,
Темная-темная, старая-старая
Церковка наша мерещится мне.

Чудится мне, будто песню печальную
Мать надо мною поет в полусне,
Узкая-узкая, дальняя-дальняя
В поле дорога мерещится мне.

Где ж этот дом с оторвавшейся ставнею,
Комната с пестрым ковром на стене…
Милое-милое, давнее-давнее
Детство мое вспоминается мне.

Семья Кедриных была по духу русской, хотя в жилах представителей этого семейства было намешано немало. Сам Борис Михайлович Кедрин, имел отца – русского дворянина и мать – цыганку из табора. Цыганские черты как-то проступали и в облике самого Дмитрия Кедрина, и некоторые исследователи творчества поэта считают, что он всё-таки был сыном не графа Потоцкого, а именно своего приёмного отца – Бориса Кедрина, усыновившего своего побочного отпрыска. Но при чём же тогда здесь завещание графа Потоцкого, которое Дмитрий Кедрин показывал своей жене в подмосковном Черкизово?.. Загадка… Склонность разгадывать загадки истории явно проступает в творчестве Дмитрия Кедрина. Почитайте его знаменитые исторические поэмы: «Конь» – о судьбе гениального русского зодчего XVI века Фёдора Коня, самородка из народных глубин, построившего Белый город – «кольцо из стен вокруг Москвы», безвестно исчезнувшего в лихое Смутное время. Кедрин придумал ему трагическую, но закономерную судьбу непонятого, неоценённого временем и людьми таланта. Или его маленькую поэму «Зодчие» – истинный бриллиант русской поэзии 30-х годов, очень смелое произведение, о несправедливо казнённых зодчих – строителях Покровского собора, знаменитого храма Василия Блаженного в центре Москвы. По легенде, они были ослеплены по приказу царя Ивана Грозного. Легенда эта, возможно, и не соответствует действительности, но имеет очень устойчивое хождение в числе легенд о грозном царе.

 Написана поэма была в 1937 году, а опубликована в 38-м! Когда, по словам того же Кедрина: «Все птицы спят, все звери спят, одни дьяки людей казнят». И это всё сходило поэту с рук, возможно, до времени.

Известно, что имя Дмитрия Кедрина фигурировало в «чёрных списках» секретаря Союза писателей СССР В. Ставского, но до поры до времени его не трогали.

Молодость поэта, прошедшая на берегах Днепра,  где он принял всем сердцем новую советскую действительность, хотя из-за своего дворянского происхождения не был принят в комсомол, закончилась драматически: он был арестован и заключён на несколько месяцев в тюрьму за «недонесение известного контрреволюционного факта». Проще говоря, он не донёс «куда следует», о том, что один из его друзей оказался сыном белого эмигранта и получил от своего отца из-за границы посылку.Этого оказалось достаточно, чтобы оказаться за решёткой, пусть и на несколько месяцев, но уже до конца жизни – в чёрных списках неблагонадёжных.

Выйдя из тюрьмы, Дмитрий Кедрин навсегда покинул Украину. Он, вместе со своей молодой женой украинкой Людмилой Хоренко и своей тётушкой Людмилой Ивановной Кедриной переселился  в ближнее Подмосковье, в Черкизово, где ему и предстоит провести потом всю свою недолгую жизнь, до сентября 1945 года, когда он будет убит по пути домой из Москвы…

Детство

Верно, леший ночью лазил в ригу,
Перепутал вожжи, спрятал грабли.
Тихий летний дождик. И на книгу
Падают большие капли.

Няня знает: не покрестишь двери.
Он и приползет, как вакса, черен.
Пахнет сеном. В книге любит Мери
Странный офицер Печорин.

В поле ветер трогает пшеницу.
Где-то свищет суслик тонко-тонко.
Нежно гладят белую страницу
Пальцы сероглазого ребенка.
Дождь прошел. Ушла жара дневная.
Сладко пахнет табаком из сада…
‘Это сказки, милый?’ ‘Да, родная,
Но теперь душа и сказкам рада’.

1928

Работал поэт сначала в многотиражной газете Мытищинского вагоностроительного завода, где строились первые в СССР метропоезда и военная техника.В 1939 году, вступив в Союз писателей, он,наконец имел возможность зарабатывать, но поэтические заработки были скудны, рукописи его поэтических книг лежали в издательствах, но им не давали ходу. В самом конце 39-го года вышла в свет единственная прижизненная книжка поэта Дмитрия Кедрина – сборник стихов «Свидетели». «Стихи мои – свидетели живые…» – эпиграф к ней из Некрасова. И это при том, что Кедрин ведь вовсе не был обижен вниманием журналов. Он довольно широко печатался, начиная ещё с конца 20-х. Так, его ещё юношеская поэма «Казнь» была отмечена Маяковским. А стихотворение «Кукла» очень хвалил Максим Горький и просил читать его в присутствии самого Сталина.

Поэт Владимир Луговской вспоминал: «Нас было 38 человек у Максима Горького. Мы долго ждали, потом растворилась дверь, вошло правительство и Горький, сходу вынув из светло-серого пиджака на очень тонкой бумаге напечатанный текст, передал его мне и сказал: “Луговской, прочти, да прочти получше”. Все очень внимательно слушали эти стихи, и Горький рукой подчеркивал ритм». Из такого триумфа кто-нибудь другой выжал бы все – деньги, книгу, должность, квартиру, – но только не Кедрин. Книгу его похвалили и вернули. Она будет напечатана почти через 10 лет. Триумфатор довольствуется работой в редакции многотиражки Мытищинского вагонного завода и комнатой в общежитии, о которой комендант сказал изумленно: «Выбрали терраску без печки и радуются».

Стихотворение это очень показательно для раскрытия всего творческого метода Дмитрия Кедрина. Стихотворение посвящено маленькой девочке, дочери грузчика, грубого работяги, жестокого тирана в своей несчастной семье.

Кукла

Как темно в этом доме!
Тут царствует грузчик багровый,
Под нетрезвую руку
Тебя колотивший не раз…
На окне моем – кукла.
От этой красотки безбровой
Как тебе оторвать
Васильки загоревшихся глаз?

Что ж!
Прильни к моим стёклам
И красные пальчики высунь…
Пёс мой куклу изгрыз,
На подстилке её теребя.
Кукле – много недель!
Кукла стала курносой и лысой.
Но не всё ли равно?
Как она взволновала тебя!

Лишь однажды я видел:
Блистали в такой же заботе
Эти синие очи,
Когда у соседских ворот
Говорил с тобой мальчик,
Что в каменном доме напротив
Красный галстучек носит,
Задорные песни поёт.

Как темно в этом доме!
Ворвись в эту нору сырую
Ты, о время моё!
Размечи этот нищий уют!
Тут дерутся мужчины,
Тут женщины тряпки воруют,
Сквернословят, судачат,
Юродствуют, плачут и пьют.

Дорогая моя!
Что же будет с тобой?
Неужели
И тебе между них
Суждена эта горькая часть?
Неужели и ты
В этой доле, что смерти тяжеле,
В девять – пить,
В десять – врать
И в двенадцать –
Научишься красть?

Неужели и ты
Погрузишься в попойку и в драку,
По намёкам поймёшь,
Что любовь твоя –
Ходкий товар,
Углём вычернишь брови,
Нацепишь на шею – собаку,
Красный зонтик возьмёшь
И пойдёшь на Покровский бульвар?

Нет, моя дорогая!
Прекрасная – нежность во взорах
Той великой страны,
Что качала твою колыбель!
След труда и борьбы –
На руке её известь и порох,
И под этой рукой
Этой доли –
Бояться тебе ль?

Для того ли, скажи,
Чтобы в ужасе,
С чёрствою коркой
Ты бежала в чулан
Под хмельную отцовскую дичь,-
Надрывался Дзержинский,
Выкашливал лёгкие Горький,
Десять жизней людских
Отработал Владимир Ильич?

И когда сквозь дремоту
Опять я услышу, что начат
Полуночный содом,
Что орёт забулдыга-отец,
Что валится посуда,
Что голос твой тоненький плачет,-
О терпенье моё!
Оборвёшься же ты наконец!

И придут комсомольцы,
И пьяного грузчика свяжут,
И нагрянут в чулан,
Где ты дремлешь, свернувшись
                в калач,
И оденут тебя,
И возьмут твои вещи,
И скажут:
“Дорогая!
Пойдём,
Мы дадим тебе куклу.
Не плачь!”
1932

Это стихотворение с двойным дном, где правда – и на поверхности, и скрыта в глубине. И поэт Дмитрий Кедрин умел в своём творчестве совмещать эти разные «правды».

Работая в многотиражке Мытищинского завода, он, подчиняясь идеологическим установкам, написал стихотворение «Христос и литейщик», где воспел «индустрию», в жертву которой брошен даже сам Христос. Чугунная статуя Христа расплавляется в литейной печи ради того, чтобы изготовить «дешёвую деталь» для вагонов! Но Поэт, сочиняя дешёвую агитку,  создал удивительный трагический образ гибнущего, но не сломленного Бога, даже из печи проповедующего истину, поднимающего руку, как бы призывая к миру и смирению…

Кедрин с семьей

Жизнь семьи Кедриных в Черкизово была очень скудна. После долгих мытарств по съёмным углам они получили маленькую комнатку в одноэтажном доме с террасой, где за фанерной перегородкой шумели и буйствовали нетрезвые соседи. Но именно в этом убогом жилье Дмитрию Кедрину и удастся создать на протяжении 30-х годов лучшие свои произведения. Он создавал их урывками, работая за маленьким, почти школьным столиком с одним выдвижным ящиком, отделённым от остальной комнаты лишь ситцевой занавеской.


Дмитрий Кедрин, Людмила Хоренко и Иван Гвай (друг).

На хлеб насущный Кедрин, после своего ухода с вагоностроительного завода, зарабатывал литературными консультациями в издательстве «Молодая гвардия» и Союзе писателей. Удивительно, как в такой обстановке поэт мог создавать шедевры поэтической лирики, глубокие исторические сочинения в стихах, среди которых особо выделяется огромная драма в стихах «Рембрандт», написанная Кедриным за два месяца лета 1938 года, после посещения им выставки произведений Рембрандта в Москве. И сейчас многие не верят, что такое возможно было сделать за столь короткий срок.

Произведение объёмом более ста стихотворных страниц, охватывающее более чем сорокалетний отрезок жизни великого голландского художника, было создано на каком-то необычном творческом подъёме.

Даже Константин Симонов отказывался верить в это, считая, что поэт работал над ним много лет. Но это факт, подтверждаемый воспоминаниями родных Дмитрия Кедрина. Произведение это является, конечно, вершиной творчества поэта. В нём он воплотил все свои художественные идеалы, создав образ великого и свободного художника, для которого «не продаётся кисть, перо и лира», который несмотря на все житейские трудности, политические интриги, предательство друзей, козни врагов, преследование властей, зависть своих собратьев по цеху, нужду, даже самую отчаянную нищету, всё равно остаётся внутренне свободным и неподкупным творцом, оставаясь при том вполне земным, во многом грешным человеком. Но человеком, сознающим своё призвание служить истине и красоте. Характерны последние слова драмы, сказанные над гробом Рембрандта:

Он – живописец нищих, как талант,

Пусть надорвался он, но, злу не внемля,

Он на плечах широких, как Атлант,

Намного выше поднял нашу землю.

В 1938 году Кедрин написал самое свое знаменитое стихотворение “Зодчие”, под влиянием которого Андрей Тарковский создал фильм “Андрей Рублев”. “Страшная царская милость” – выколотые по приказу Ивана Грозного глаза творцов Василия Блаженного – перекликалась со сталинской милостью – безжалостной расправой со строителями социалистической утопии:

Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.

И к нему привели
Флорентинцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Русых,
Босых,
Молодых.

Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар и жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.

«Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?»
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
«Можем!
Прикажи, государь!»
И ударились в ноги царю.

Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестясь на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.

Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.

И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!

Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом…

А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
«Покажи, чем живешь!»
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.

Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.

А над всем этим срамом
Та церковь была —
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту…

А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь —
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
«Лепота!» — молвил царь.
И ответили все: «Лепота!»

И спросил благодетель:
«А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?»
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
«Можем!
Прикажи, государь!»

И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!

Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
Их клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.

И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
«Государево слово и дело!»-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.

И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.

Евгений Евтушенко отводил Кедрину роль «воссоздателя исторической памяти»: «Какое состояние внутренней перенесённости через время! Какой хваткий взгляд сквозь толщу лет!»

Июнь 1941 года сразу изменил всё. Жизнь словно разделилась пополам, и надо было забыть всё то, чем жили до войны.Дмитрий Кедрин стремился на фронт, но сильная близорукость и наличие двух детей не позволили поэту туда отправиться.. Вопреки послевоенной распространённой легенде, что «гребли всех» и «гнали эшелонами на убой» – это было далеко не так. И Кедрина, до поры, не призывают в армию даже фронтовым корреспондентом и это для него было невыносимо 

Это смерть колотит костью

По разверзшимся гробам:

«Дранг нах Остен!

Дранг нах Остен!» –

Выбивает барабан.

…Толстый унтер хлещет в злости

Баб смоленских по зубам…

«Дранг нах Остен!

Дранг нах Остен!» –

Выбивает барабан.

Рвутся бомбы. Дети плачут.

Первой крови горек вкус.

Воет пьяный автоматчик:

«Рус капут! Сдавайся, рус!»

Фронт приближался. Несколько человек из местной интеллигенции собирались в комнате Кедрина и сидя при коптилке, гадали: что будет, когда в Черкизово войдут немцы. Кого повесят, кого расстреляют… Отсюда горькие строки, написанные в начале декабря 1941-го:

…Трещат синицы на кривой сосне…

Идя под ней, я той же мыслью занят:

Должно быть завтра, думается мне,

Она кому-то виселицей станет.

Старинной церкви золочёный свод

Блестит вдали. На этой церкви древней,

Я думаю, поставят миномёт,

И дождь свинца прольётся над деревней…

В 1943 году Дмитрий Кедрин, наконец, смог осуществить своё желание попасть на фронт, в действующую армию. Он был направлен корреспондентом в армейскую газету 6-й воздушной армии Северо-Западного фронта «Сокол Родины». Провоевал он около года и испытал и изведал многое.  

За год своего пребывания в должности фронтового корреспондента Дмитрий Кедрин написал более пятисот газетных материалов, но, кроме этого, он писал  стихи и сатиру под псевдонимом Вася Гашеткин. 

Все стихи той поры вошли в сборник «Мужская работа». Впрочем, разбросанные по газетным листам, они были собраны и увидели свет в одной книге только к началу 90-х годов.

Почему же официальная литература так долго не признавала существование в России столь талантливого, незаурядного поэта, как Дмитрий Кедрин? Чем он не устраивал подозрительного цензора? Стихи Кедрина соответствовали эпохе. Однако такие произведения поэта, как «Зодчие», «Конь», «Рембрандт», несли в себе некий двоякий смысл: они были обращены в прошлое, а не в наше «светлое» настоящее, и там, в прошлом, высвечивали не только «мракобесие и изуверство царизма», но и многие героические и достойные подражания примеры из русской и мировой истории.

А самое главное – они прославляли творца – зодчего, поэта, художника, как свободную, независимую личность. Независимую, в том числе и от власти, и от принятых в обществе догм.

 Вот это было опасно! Любая власть с опаской смотрит на независимого творца, подозревая  в нём бунтаря. Сам Дмитрий Кедрин бунтарём не был. Он просто был вдумчивым глубоким исследователем истории и характеров своих героев. И ещё он был Поэтом! И как поэт, говорил и писал правду, и не мог поступить иначе. Не мог допустить малейшей фальши и подлости как в своём творчестве, так и в своей жизни. Это и явилось основной причиной его ранней гибели.

После увольнения из армии, к концу войны у Кедрина опять сложилась непростая ситуация в его профессиональной деятельности. Его не публиковали.. Стихи его, в том числе и стихи о войне, которую он, как фронтовой корреспондент, награждённый медалью «За боевые заслуги», хорошо изучил и понял, не принимали в печать. Не жалуют его и в Союзе писателей, его заявления о предоставлении его семье жилья отклоняются. А Кедрин остро нуждался,  его семья фактически жили на чужой жилплощади, ожидая, что их выселят на улицу хозяева.

 И, вдруг, в их убогой комнатке в Черкизово появляется некий «друг» – земляк и знакомец Кедрина ещё по Днепропетровску, с очень «интересным» предложением. Вот как пишет об этом Светлана Дмитриевна Кедрина, дочь поэта: «Близкий друг отца, знакомый его с ранней юности, вдруг предложил ему доносить на товарищей: «Тебя, Митька, уважают, тебе доверяют, вот и помоги нам. Это не трудно, зато отношение к тебе сверху изменится». Это было прямое предложение сотрудничать с «органами», то есть стать  осведомителем всемогущего НКГБ Предложение очень серьёзное! От таких предложений не отказывались, а если отказывались, то вскоре бесследно исчезали. А вот Дмитрий Кедрин в ответ на это предложение спустил своего «друга» с крыльца.

А тот, как пишет дочь поэта, «встав и отряхнувшись, сказал с угрозой в голосе: «Ты ещё об этом пожалеешь». Кедрин к тому же не молчал, он проговаривался об этой истории, а это уже было, на языке спецорганов. «разглашением оперативной тайны». Петля на шее поэта сжималась всё туже и туже…

18 сентября 1945 года Дмитрий Кедрин последний раз вышел из дома у себя в Черкизово и отправился по литературным делам в Москву. Уезжал с тяжёлым сердцем, недавно на него было совершено покушение – какие-то крепкие парни «в штатском» в Москве, на Ярославском вокзале, пытались сбросить его под поезд. Тогда его отбили простые пассажиры. Первый раз его не удалось уничтожить, но вечером 18 сентября всё было разыграно, как по нотам. Дмитрий Кедрин получил в этот день небольшой гонорар и зашёл вместе со своим знакомым литератором Зенкевичем в пивной бар. В баре к нему постоянно подходил какой-то верзила, и всё время просил прикурить, нагло усмехаясь при этом. Зенкевич после вспоминал, что этот «верзила» проследовал за ними из бара и влез в тот же трамвай, куда вошёл и Дмитрий Кедрин. Зенкевич больше его не видел. А утром следующего дня Дмитрий Кедрин с переломанными костями и рёбрами был найден у платформы Вешняки…

Михаил Зенкевич

Преступление это приписали бандитам, которых действительно было много в то послевоенное время в поздних электричках, которые грабили и убивали запоздавших пассажиров. Но вот странность – Кедрин должен был ехать домой не с Казанского, а с Ярославского вокзала, хотя вокзалы эти находятся рядом. Что же произошло?

Конечно, преступление это никогда не будет раскрыто. Уже тогда, осенью 1945 года от разрешения этой тайны отказались лучшие следователи.

Светлана Кедрина, дочь поэта

Светлана Дмитриевна Кедрина вспоминает, что её мать обращалась за помощью к самому знаменитому следователю и писателю Льву Шейнину, человеку, имевшему весьма большие связи в органах политического сыска, но тот только сказал ей: «Я советую вам заняться воспитанием своих детей».

Лев Шейнин

Можно предположить, что когда Дмитрий Кедрин выходил на Комсомольской площади из трамвая, сопровождаемый тем «верзилой», его, что называется, взяли «под белые ручки» и отвели не на Ярославский, а на Казанский вокзал, где в подземных этажах имеются обширные служебные помещения. Там, в специальной комнате, ему, возможно, ещё раз предложили сотрудничать с органами. И если Кедрин отказался от этого в первый раз, то отказался он и во второй. В этом можно не сомневаться, зная его характер. Тогда его начали «обрабатывать», как умеют это делать, по словам самого поэта, «дьяки, что по ночам людей казнят», и «обработали» его так, что он с переломанными костями и рёбрами впал в бессознательное состояние. Последняя электричка с Казанского вокзала отходит около полуночи. Она, как правило, бывает почти пустой. Его затолкали в эту электричку, вывезли за пределы Москвы (а станция Вешняки была тогда за уже за городской чертой) и выбросили там из поезда. Возможно, его и не хотели убивать. Хотели бы – так убили бы сразу. Возможно, его просто хотели проучить за строптивость, превратить в инвалида, чтобы мучился всю оставшуюся жизнь, но переусердствовали и забили поэта до смерти…

Памятник в Мытищах на улице Летная. Открыт в 2007 году

Посмертная слава пришла к поэту скоро. Уже в 1947 году выходит сборник его «Избранного». Добилась этого издания его жена Людмила Кедрина. Она ходила к Константину Симонову, и он отнёсся к ней и к памяти поэта очень сочувственно. В конце концов и жильё они получили в Москве, и литературные вечера памяти Кедрина стали проходить в Москве, и существует и работает поныне в Мытищах литературное объединение имени Дмитрия Кедрина, и даже памятник поэту стоит сейчас там, в подмосковных Мытищах, около местной библиотеки. Но всё равно, остаётся неизбывная горечь при воспоминании об этой загадочной и трагической судьбе. Как легко у нас в России убивают поэтов! Пророческими оказались стихи самого Дмитрия Борисовича:

Может, так же в счастья день желанный,

В час, когда я буду петь, горя,

И в меня ударит смерть нежданно,

Как его дробинка – в глухаря.

Могила Дмитрия Кедрина на Введенском кладбище.

Тексты Кедрина использованы в Реквиеме для детского хора, смешанного хора и оркестра Моисея Вайнберга (1965—1967). Композитор Давид Тухманов в 1980-е годы на стихи Кедрина сочинил песню «Поединок», а Игорь Николаев написал песню на стихотворение Дмитрия Кедрина «Бабка Мариула». На стихи Кедрина композитором Н. Пейко написан вокальный цикл «Картины и размышления», а также на стихи Кедрина писали ученики Пейко (Вульфов, Абдоков). По мотивам поэмы «Свадьба» группой «Ария» написана песня «Аттила», вышедшая на альбоме «Феникс» в 2011 году.

Бродяга. Стихи Дм. Кедрина

Из дневника Людмилы Кедриной

 «Ты теперь лежишь под вечным дубом, за чугунной решёткой, ты успокоился. Но я страдаю. Я плачу. Зачем смерть вырвала тебя, зачем отняла у меня единственное счастье, мою жизнь? Я теперь совершенно одна, твои стихи, как молитва, звучат во мне. Твои дети – твоя память мне… А как ты хотел жить!..».

«Я жду Митю! Я не хочу верить в его смерть, такую несправедливую, тяжёлую, жестокую. Мне так и кажется, что вот застучат уверенные шаги Мити, раздастся его незабываемый голос…».

«Вспоминаю, как в конце июля мы с Митей и Гришей ходили на могилу Людмилы Ивановны, проходя мимо церкви, мы с Митей услышали церковный хор, в то время, как церковь была уже закрыта. Гриша же ничего не слышал… Моё сердце забилось в тревоге. Теперь я верю, что есть какая-то сверхъестественная сила, предупреждающая нас о нашей судьбе… Где ты сейчас? Что думаешь, родной и любимый?».

«Бедный, бедный мой Митя, как ты рано ушёл. Кто напишет теперь чудесные стихи, кто прочтёт их мне. Я любила тебя больше детей, ты мне всех заменил… Как жить без тебя? Как жить, как быть, что делать?».

«Полночь. Приехала из Москвы. Алик и Светочка спят. Я влезла в окно, так как мне всё равно никто не откроет дверь. Мои отношения с хозяевами очень плохи. Мне с детьми негде жить, и я мотаюсь, ничего не делаю, устаю и страдаю. Все мои страдания начались после Мити. Нет Мити и некому быть главой семьи. Всё думаю о Мите. Как жить надо? Что будет завтра? Среди семимиллионного населения Москвы так мало друзей, мало доброжелательных людей. Бедный, бедный мой Митя, как рано ты ушёл от нас…».

«Сейчас хмурые, непогожие дни. Я совершенно отупела от горя, унижений, бездомности. Мне негде жить. Через две недели я должна уйти из этого тёмного угла. Но куда?».

«… я буду любить жизнь, потому что Митя её любил страстно. Я буду любить всё то, что любил Митя, ибо я любила его! Что это? Самообман или самоутешение? Во всяком случае – что бы ни случилось, моя любовь к Мите – непорочна, чиста… Митя – прекрасный и незабвенный. Моя любовь, отец моих детей».

«Вчера – 6 июля 1946 года – прошёл год, как Митя в последний раз написал стихи. «Мышонок» и «Приглашение на дачу». Потом начались суетливые дни подготовки к поездке в Кишинёв. Первого августа Митя на рассвете вылетел в Кишинёв. Почти три недели мы не виделись с ним, а потом я заболела и десять дней пролежала в больнице. Так мало времени мы были вместе, не зная, что злая смерть витает над нашим домом, над нашим счастьем…».

«Счастье земное, настоящее счастье – всегда коротко. У нас было настоящее счастье – оно тоже оказалось коротким. Мой незабвенный и родной мальчик!»

«Третий день лежит снег. И я снова думаю, что в четвёртый раз он падает на могилу Мити и в первый раз на могилу Альки, моего дорогого сыночка… Всё думаю о вас, мои незабываемые, родные».

«Веду усиленную подготовку к вечеру, который должен состояться в клубе писателей. Вчера поймала в коридоре Союза писателей К. Симонова и тоже с ним говорила о вечере, он согласился быть председателем на нём. Это хорошо. В юбилейный сборник, посвящённый Мицкевичу, всё-таки вошёл митичкин перевод «Пана Твардовского».

«Когда я выхожу в поле, где белёсое небо окутывает снежной дымкой верхушки дальнего леса, где как кружевные, стоят берёзки, а снежинки летят, летят, я всё-таки думаю о жизни, что она прекрасна… Всю себя – моим беззакатным звёздочкам. Надо беречь Светочку. Она хрупка и беспомощна. Дай Бог ей счастья».

«Через два часа кончится 1948 год, принёсший мне много горя. Я была бы счастлива, был бы жив мой сыночек. Все мои думы о прошлом: о Мите, об Алике. Что принесёт мне новый год? Дай Бог нам со Светочкой здоровья… Горсточку мне счастья – и я этому буду рада. Стоит у нас скромная ёлочка. Впервые не делаю Светочке подарков, но она всё понимает и не требует от меня. Жду нового года, новой жизни».

«Я опустошена, но что-то делаю, но больше читаю, думаю. Денег нет, но я не думаю об этом… Неотступная мысль, что счастья, его «горсточки» – мне не видать… Сединки заблестели в моих волосах. Я одна, стихи Мити, думы о нём, Алике – всегда со мной…».

«Просмотрела все письма Мити ко мне с фронта, мои – к нему, которые он привёз. Просмотрела его фотографии, аличкины рисунки, бумажечки, которые он собирал. Всё разложила по отдельным пакетам. Глядя на всё это, горько плакала. Всё как будто было вчера – и Митя, и Алик, а теперь – одни воспоминания. Звёздочки мои, как жить без вас, что делать?».

https://rupoem.ru/kedrin/all.aspx

Leave a Reply

Ваш адрес email не будет опубликован.