Короткий рассказ о коротком рассказе.

 

Новая эпоха информационного мира возродили у нынешних любителей литературы  интерес к короткому рассказу: текст в смартфоне на одну поездку, голос в наушниках на одну пробежку…

 Короткий рассказ является одним из древнейших видов литературы и существовал в форме легенд, басен и анекдотов  по всему миру. Современный рассказ появился в начале 19 века.

Некоторые авторы утверждают, что рассказ должен иметь строгую форму. Уильям Сомерсет Моэм, английским драматург, романист и автор рассказов, один из  самых популярных и высокооплачиваемых писателей 1930-годов считал, что рассказ должен иметь определенный дизайн, то есть иметь сюжет.

 Однако, этому взгляду на рассказ как на законченное произведение искусства противостоял Антон Чехов, который считал, что история не должна иметь ни начала, ни конца. Это должен быть просто “срез жизни”. В своих рассказах Чехов не завершает рассказ, а предоставляет читателям самим делать выводы.

А индийский  оратор, критик и писатель Сукумар Ажикоде определил рассказ как “краткое повествование в прозе с интенсивным эпизодическим или анекдотическим эффектом”.

На самом деле, короткие рассказы не имеют установленной длины. С точки зрения количества слов нет официального разграничения между анекдотом, рассказом и романом. В качестве ориентира для авторов жанра, в Америке определяют длину короткого рассказа в руководстве по подаче заявок на премию Nebula Awards, как количество слов менее 7500 .

Писали короткие рассказы даже такие известные романисты, как сэр Вальтер Скотт и Чарльз Диккенс. Эдгар Аллан По писал свои сказки тайны и воображения между 1832 и 1849гг.

Братья Гримм опубликовали свой первый том сборника сказок в 1812 г.  Гофман опубликовал свои собственные оригинальные фантастические сказки, из которых наиболее известны “Щелкунчик и Мышиный король” (1816) и “Песочный человек”.

Самым плодовитым французским автором рассказов был Ги де Мопассан. Он написал рассказы “Буль де Суиф” (“Шар жира”, 1880) и “Прекрасная красота” (“Бесполезная красота”, 1890)

В России Иван Тургенев получил признание благодаря сборнику рассказов “Зарисовки спортсмена“. Николай Лесков создал свои первые рассказы в 1860-х годах. В конце своей жизни Федор Достоевский написал “Кроткого” (1876) и “Сон смешного человека” (1877. Лев Толстой занимался этическими вопросами в своих рассказах, например в “Иване дураке” (1885): “Сколько земли нужно человеку?”(1886) и “Алеша – горшок” (1905).

Однако величайшим специалистом по русскому рассказу был Антон Чехов. Классическими примерами его реалистической прозы являются “Пари” (1889), “Палата № 6” (1892) и “Дама с собакой” (1899).

Рассказ «Спать хочется» впервые опубликован Чеховым  в «Петербургской газете» № 24 от 25 января 1888 года под подписью А. Чехонте. Известно, что редактор заплатил Антону Павловичу по 12 копеек за строчку.

Спать хочется. А.Чехов.

Ночь. Нянька Варька, девочка лет тринадцати, качает колыбель, в которой лежит ребенок, и чуть слышно мурлычет:

Баю-баюшки-баю,
А я песенку спою…

Перед образом горит зеленая лампадка; через всю комнату от угла до угла тянется веревка, на которой висят пеленки и большие черные панталоны. От лампадки ложится на потолок большое зеленое пятно, а пеленки и панталоны бросают длинные тени на печку, колыбель, на Варьку… Когда лампадка начинает мигать, пятно и тени оживают и приходят в движение, как от ветра. Душно. Пахнет щами и сапожным товаром. Ребенок плачет. Он давно уже осип и изнемог от плача, но всё еще кричит и неизвестно, когда он уймется. А Варьке хочется спать. Глаза ее слипаются, голову тянет вниз, шея болит. Она не может шевельнуть ни веками, ни губами, и ей кажется, что лицо ее высохло и одеревенело, что голова стала маленькой, как булавочная головка. — Баю-баюшки-баю, — мурлычет она, — тебе кашки наварю… В печке кричит сверчок. В соседней комнате, за дверью, похрапывают хозяин и подмастерье Афанасий… Колыбель жалобно скрипит, сама Варька мурлычет — и всё это сливается в ночную, убаюкивающую музыку, которую так сладко слушать, когда ложишься в постель. Теперь же эта музыка только раздражает и гнетет, потому что она вгоняет в дремоту, а спать нельзя; если Варька, не дай бог, уснет, то хозяева прибьют ее. Лампадка мигает. Зеленое пятно и тени приходят в движение, лезут в полуоткрытые, неподвижные глаза Варьки и в ее наполовину уснувшем мозгу складываются в туманные грезы. Она видит темные облака, которые гоняются друг за другом по вебу и кричат, как ребенок. Но вот подул ветер, пропали облака, и Варька видит широкое шоссе, покрытое жидкою грязью; по шоссе тянутся обозы, плетутся люди с котомками на спинах, носятся взад и вперед какие-то тени; по обе стороны сквозь холодный, суровый туман видны леса. Вдруг люди с котомками и тени надают на землю в жидкую грязь. — «Зачем это?» — спрашивает Варька. — «Спать, спать!» — отвечают ей. И они засыпают крепко, спят сладко, а на телеграфных проволоках сидят вороны и сороки, кричат, как ребенок, и стараются разбудить их. — Баю-баюшки-баю, а я песенку спою… — мурлычет Варька и уже видит себя в темной, душной избе. На полу ворочается ее покойный отец Ефим Степанов. Она не видит его, но слышит, как он катается от боли по полу и стонет. У него, как он говорит, «разыгралась грыжа». Боль так сильна, что он не может выговорить ни одного слова и только втягивает в себя воздух и отбивает зубами барабанную дробь: — Бу-бу-бу-бу… Мать Пелагея побежала в усадьбу к господам сказать, что Ефим помирает. Она давно уже ушла и пора бы ей вернуться. Варька лежит на печи, не спит и прислушивается к отцовскому «бу-бу-бу». Но вот слышно, кто-то подъехал к избе. Это господа прислали молодого доктора, который приехал к ним из города в гости. Доктор входит в избу; его не видно в потемках, но слышно, как он кашляет и щелкает дверью. — Засветите огонь, — говорит он. — Бу-бу-бу… — отвечает Ефим. Пелагея бросается к печке и начинает искать черепок со спичками. Проходит минута в молчании. Доктор, порывшись в карманах, зажигает свою спичку. — Сейчас, батюшка, сейчас, — говорит Пелагея, бросается вон из избы и немного погодя возвращается с огарком. Щеки у Ефима розовые, глаза блестят и взгляд как-то особенно остр, точно Ефим видит насквозь и избу и доктора. — Ну, что? Что ты это вздумал? — говорит доктор, нагибаясь к нему. — Эге! Давно ли это у тебя? — Чего-с? Помирать, ваше благородие, пришло время… Не быть мне в живых… — Полно вздор говорить… Вылечим! — Это как вам угодно, ваше благородие, благодарим покорно, а только мы понимаем… Коли смерть пришла, что уж тут. Доктор с четверть часа возится с Ефимом; потом поднимается и говорит: — Я ничего не могу поделать… Тебе нужно в больницу ехать, там тебе операцию сделают. Сейчас же поезжай… Непременно поезжай! Немножко поздно, в больнице все уже спят, но это ничего, я тебе записочку дам. Слышишь? — Батюшка, да на чем же он поедет? — говорит Пелагея. — У нас нет лошади. — Ничего, я попрошу господ, они дадут лошадь. Доктор уходит, свеча тухнет, и опять слышится «бу-бу-бу»… Спустя полчаса к избе кто-то подъезжает. Это господа прислали тележку, чтобы ехать в больницу. Ефим собирается и едет… Но вот наступает хорошее, ясное утро. Пелагеи нет дома: она пошла в больницу узнать, что делается с Ефимом. Где-то плачет ребенок, и Варька слышит, как кто-то ее голосом поет: — Баю-баюшки-баю, а я песенку спою… Возвращается Пелагея; она крестится и шепчет: — Ночью вправили ему, а к утру богу душу отдал… Царство небесное, вечный покой… Сказывают, поздно захватили… Надо бы раньше… Варька идет в лес и плачет там, но вдруг кто-то бьет ее по затылку с такой силой, что она стукается лбом о березу. Она поднимает глаза и видит перед собой хозяина-сапожника. — Ты что же это, паршивая? — говорит он. — Дитё плачет, а ты спишь? Он больно треплет ее за ухо, а она встряхивает головой, качает колыбель и мурлычет свою песню Зеленое пятно и тени от панталон и пеленок колеблются, мигают ей и скоро опять овладевают ее мозгом. Опять она видит шоссе, покрытое жидкою грязью. Люди с котомками на спинах и тени разлеглись и крепко спят. Глядя на них, Варьке страстно хочется спать; она легла бы с наслаждением, но мать Пелагея идет рядом и торопит ее. Обе они спешат в город наниматься. — Подайте милостынки Христа ради! — просит мать у встречных. — Явите божескую милость, господа милосердные! — Подай сюда ребенка! — отвечает ей чей-то знакомый голос. — Подай сюда ребенка! — повторяет тот же голос, но уже сердито и резко. — Слышишь, подлая? Варька вскакивает и, оглядевшись, понимает, в чем дело: нет ни шоссе, ни Пелагеи, ни встречных, а стоит посреди комнатки одна только хозяйка, которая пришла покормить своего ребенка. Пока толстая, плечистая хозяйка кормит и унимает ребенка, Варька стоит, глядит на нее и ждет, когда она кончит. А за окнами уже синеет воздух, тени и зеленое пятно на потолке заметно бледнеют. Скоро утро. — Возьми! — говорит хозяйка, застегивая на груди сорочку. — Плачет. Должно, сглазили. Варька берет ребенка, кладет его в колыбель и опять начинает качать. Зеленое пятно и тени мало-помалу исчезают и уж некому лезть в ее голову и туманить мозг. А спать хочется по-прежнему, ужасно хочется! Варька кладет голову на край колыбели и качается всем туловищем, чтобы пересилить сон, но глаза все-таки слипаются и голова тяжела. — Варька, затопи печку! — раздается за дверью голос хозяина. Значит, уже пора вставать и приниматься за работу. Варька оставляет колыбель и бежит в сарай за дровами. Она рада. Когда бегаешь и ходишь, спать уже не так хочется, как в сидячем положении. Она приносит дрова, топит печь и чувствует, как расправляется ее одеревеневшее лицо и как проясняются мысли. — Варька, поставь самовар! — кричит хозяйка. Варька колет лучину, но едва успевает зажечь их и сунуть в самовар, как слышится новый приказ: — Варька, почисть хозяину калоши! Она садится на пол, чистит калоши и думает, что хорошо бы сунуть голову в большую, глубокую калошу и подремать в ней немножко… И вдруг калоша растет, пухнет, наполняет собою всю комнату, Варька роняет щетку, но тотчас же встряхивает головой, пучит глаза и старается глядеть так, чтобы предметы не росли и не двигались в ее глазах. — Варька, помой снаружи лестницу, а то от заказчиков совестно! Варька моет лестницу, убирает комнаты, потом топит другую печь и бежит в лавочку. Работы много, нет ни одной минуты свободной. Но ничто так не тяжело, как стоять на одном месте перед кухонным столом и чистить картошку. Голову тянет к столу, картошка рябит в глазах, нож валится из рук, а возле ходит толстая, сердитая хозяйка с засученными рукавами и говорит так громко, что звенит в ушах. Мучительно также прислуживать за обедом, стирать, шить. Бывают минуты, когда хочется, ни на что не глядя, повалиться на пол и спать. День проходит. Глядя, как темнеют окна, Варька сжимает себе деревенеющие виски и улыбается, сама не зная чего ради. Вечерняя мгла ласкает ее слипающиеся глаза и обещает ей скорый, крепкий сон. Вечером к хозяевам приходят гости. — Варька, ставь самовар! — кричит хозяйка. Самовар у хозяев маленький, и прежде чем гости напиваются чаю, приходится подогревать его раз пять. После чаю Варька стоит целый час на одном месте, глядит на гостей и ждет приказаний. — Варька, сбегай купи три бутылки пива! Она срывается с места и старается бежать быстрее, чтобы прогнать сон. — Варька, сбегай за водкой! Варька, где штопор? Варька, почисть селедку! Но вот наконец гости ушли; огни тушатся, хозяева ложатся спать. — Варька, покачай ребенка! — раздается последний приказ. В печке кричит сверчок; зеленое пятно на потолке и тени от панталон и пеленок опять лезут в полуоткрытые глаза Варьки, мигают и туманят ей голову. — Баю-баюшки-баю, — мурлычет она, — а я песенку спою… А ребенок кричит и изнемогает от крика. Варька видит опять грязное шоссе, людей с котомками, Пелагею, отца Ефима. Она всё понимает, всех узнает, по сквозь полусон она не может только никак понять той силы, которая сковывает ее по рукам и по ногам, давит ее и мешает ей жить. Она оглядывается, ищет эту силу, чтобы избавиться от нее, но не находит. Наконец, измучившись, она напрягает все свои силы и зрение, глядит вверх на мигающее зеленое пятно и, прислушавшись к крику, находит врага, мешающего ей жить. Этот враг — ребенок. Она смеется. Ей удивительно: как это раньше она не могла понять такого пустяка? Зеленое пятно, тени и сверчок тоже, кажется, смеются и удивляются. Ложное представление овладевает Варькой. Она встает с табурета и, широко улыбаясь, не мигая глазами, прохаживается по комнате. Ей приятно и щекотно от мысли, что она сейчас избавится от ребенка, сковывающего ее по рукам и ногам… Убить ребенка, а потом спать, спать, спать… Смеясь, подмигивая и грозя зеленому пятну пальцами, Варька подкрадывается к колыбели и наклоняется к ребенку. Задушив его, она быстро ложится на пол, смеется от радости, что ей можно спать, и через минуту спит уже крепко, как мертвая…

Героиня этого тяжелого и трагичного рассказа, написанного более ста лет назад, как ни странно, имеет своих прототипов и среди современников. Удушенных, забитых до смерти младенцев находят в мусорных ящиках по всей России ежедневно. Неужели у нынешних мам тот же мотив, что и у чеховской Варьки?

Убийца и его маленький друг.  З.Прилепин.

Мы, ментовский спецназ, стояли в усилении на столичной трассе, втроем: Серега по кличке Примат, его дружок Гном, ну и я.

Примат недавно купил у срочников пуд патронов, и на каждую смену брал с собой пригоршню – как семечки. Загонял в табельный ствол патрон и выискивал кого бы пристрелить.

Где-то в три ночи, когда машин стало меньше, Примат заметил бродячую собачку, в недобрый свой час пробегавшую наискосок, посвистел ей, она недоверчиво откликнулась, косо, как-то боком попыталась подойти к пахнущим злом и железом людям, и, конечно же, сразу словила смертельный ожог в бочину.

Собака не сдохла в одно мгновение, а еще какое-то время визжала так, что наверняка разбудила половину лесных жителей.

Блок-пост находился у леса.

Я сплюнул сигарету, вздохнул и пошел пить чай.

«Наверняка сейчас в башку ее добьет», – подумал я, напрягаясь в ожидании выстрела – хотя стреляли при мне, ну, не знаю, десять тысяч раз, быть может.

Вздрогнул и в этот раз, зато собака умолкла.

Я не сердился на Примата, и собаку мне было вовсе не жаль. Убил и убил – нравится человеку стрелять, что ж такого.

– Хоть бы революция произошла, – сказал Примат как-то.

– Ты серьезно? – вздрогнул я радостно; я тоже хотел революции.

– А то. Постреляю хоть от души, – ответил он. Cпустя секунду я понял, в кого именно он хотел стрелять.

Я и тогда не особенно огорчился. В сущности, Примат мне нравился. Отвратительны тайные маньяки, выдающие себя за людей. Примат был в своей страсти откровенным и не видел в личных предрасположенностях ничего дурного, к тому же он действительно смотрелся хорошим солдатом. Мне иногда думается, что солдаты такие и должны быть, как Примат – остальные рано или поздно оказываются никуда не годны.

К тому же у него было забавное и даже добродушное чувство юмора – собственно, только это мне в мужчинах и мило: умение быть мужественными и веселыми, остальные таланты волнуют куда меньше.

На свое погоняло Примат, как правило, не обижался, особенно после того, как я объяснил ему, что изначально приматами считали и людей, и обезьян, и австралийского ленивца.

У самого Примата, впрочем, было другое объяснение: он утверждал, что все остальные бойцы отряда произошли именно от него.

– Я праотец ваш, обезьяны бесхвостые, – говорил Примат и заразительно смеялся.

Ну а Гном, хохмя, выдавал себя за отца Примата, хотя был меньше его примерно в три раза.

Примат весил килограмм сто двадцать, ломал в борьбе на руках всех наших бойцов; лично я даже не решился состязаться с ним. На рукопашке его вообще не вызвали на ковер после того, как он сломал ребро одному бойцу, а другому повредил что-то в голове в первые же мгновения поединка.

Пока Гном не пришел в отряд, Примат ни с кем особенно не общался: тягал себе железо да похохатывал, со всеми равно приветливый.

А с Гномом они задружились.

Гном был самым маленьким в отряде и на кой его взяли, я так и не понял: у нас было несколько невысоких пацанов, но за каждого из них можно было легко по три амбала отдать. А Гном и был гном: и ручки у него были тонкие, и грудная клетка, как скворечник.

Я смотрел на него не то чтоб косо, скорее сказать, вообще не фиксировал, что он появился среди нас. А ему скорее всего было все равно; или Гном умело виду не подавал. Но потом, за перекуром, мы разговорились, и выяснилось, что от Гнома недавно ушла жена. Она детдомовская была и нигде подолгу обитать не умела, в том числе и в замужестве. Зато осталась шестилетняя дочь, и с недавних пор они так и жили: отец с девчонкой, вдвоем. Благо мать Гнома ютилась в соседнем домике и забегала покормить малолеточку, когда оставленный женою сынок уходил на работу.

Рассказывая, Гном не кичился своей судьбою, и тоску тоже не нагонял, разве что затягивался сигаретой так глубоко, словно желал убить всю ее разом. Разом не получалось, но к пятой затяжке сигарету можно было бычковать уже.

Я проникся к нему доброжелательным чувством. И потом уже с неизменным интересом смотрел на эту пару – Примата и Гнома: они и пожрать, и посмолить, и чуть ли не отлить ходили вместе; а вскоре еще приспособились, катаясь на машине, распутных девок цеплять, хоть одну на двоих, хоть сразу полный салон забивали, так что не пересчитать было визжащих и хохочущих; даром что у Примата была молодая и дородная жена.

Примат, не смотря на свое прозвище, лицо имел белое, большое, безволосое, с чертами немного оплывшими; хотя когда он улыбался – все обретало свои места, и нос становился нагляднее, и глаза смотрели внимательно, и кадык ярко торчал, а рот был полон больших и желтых зубов, которые стояли твердо и упрямо.

У Гнома тоже бороды не было, зато наблюдались усики, тонкие, офицерские. И вообще все на лице его было маленьким, словно у странной, мужской, усатой куклы. А если Гном смеялся, черты лица его вообще было не разобрать, они сразу будто перемешивались и перепутывались, глаза куда-то уходили, и рот суетился повсюду, пересыпая мелкими зубками.

Кровожадным как Примат Гном не казался; по всему было видно: сам он убивать никого не собирается, но на забавы своего большого друга смотрит с интересом, словно обдумывая что-то, то с одной стороны подходя, то с третьей.

Я услышал их возбужденные голоса на улице и вышел из блок-поста.

– Порешили пса? – спросил.

– Суку, – ответил Примат довольно.

Он достал ствол, снял с предохранителя, поставил в упор к деревянному, шириной в хорошую березку, стояку крыльца и снова выстрелил.

– Смотри-ка ты, – сказал, осматривая стояк. – Не пробил. Гном, встань с той стороны, я еще раз попробую?

– А ты ладошку приложи и на себе попробуй! – засмеялся, пересыпая зубками, Гном.

Примат приложил ладонь к дереву, и в мгновение, пока я не успел из суеверного ужаса сказать хоть что-нибудь, выстрелил еще раз – направив ствол с другой стороны, как раз напротив своей огромной лапы. Я не видел, дрогнула в момент выстрела его рука или нет, потому что непроизвольно зажмурился. Когда раскрыл глаза, Примат медленно снял ладонь со стояка и посмотрел на нее, поднеся к самым глазам. Она была бела и чиста.

Утром на базе нас встретила жена Примата. Лицо ее было нежно, влажно и сонно, как цветок после дождя. Она много плакала и не спала.

– Ты где был? – задала она глупый вопрос мужу, подойдя к нему на расстояние удара. Они славно смотрелись друг с другом: большие и голенастые, хоть паши на обоих.

– На рыбалке, не видишь? – сказал он, хмыкнув и хлопнув по кобуре.

Жена его снова заплакала и, приметив Гнома, почти крикнула:

– И этот еще здесь. Из-за него все!

Гном обошел молодую женщину стороной, с лицом настолько напряженным, что оно стало еще меньше, размером с кулак Примата.

– С ума, что ли, сошла? – спросил Примат равнодушно. – Тебе чего не нравится? Что я на работу хожу?

– Еще и в Чечню собрался, гадина, – сказала жена, не ответив.

Примат пожал плечами и пошел сдавать оружие.

– Ты хоть ему скажи что-нибудь! – сказала мне она.

– Что сказать?

Я понимал, что она его дико и не без основания ревновала, вот даже не верила, что он на работу ходит, а не по девкам; но последнее ее слово было все-таки за Чечню. «При чем тут Чечня?», – подумал я; потому и ответил вопросом на вопрос.

Жена брезгливо махнула рукой, словно сбив наземь мои, зависшие в воздухе слова, и пошла прочь. Не обращая внимания на машины, медленно перешла дорогу и встала у ограды парка, спиной к базе. Стояла, чуть раскачиваясь.

«Ждет его, – подумал я довольно. – Но хочет, чтоб он первый подошел. Хорошая баба».

Сдав оружие, Примат покурил с Гномом, искоса поглядывая не спину жены, они посмеялись, еще вспомнили про застреленную суку, старательно забычковали носками ботинок сплюнутые сигареты, закурили еще по одной и расстались наконец.

Примат подошел к жене и погладил ее по спине.

Она что-то ответила ему, должно быть, в меру неприветливое и, не оборачиваясь, пошла по дороге. Примат за ней, не очень торопясь.

«Метров через пятьдесят помирятся», – решил я. Я из окна за ними смотрел.

Через минуту Примат нагнал жену и положил ей руку на плечо. Она не сбросила его ладонь. Я даже почувствовал, как раскачивание ее бедер сразу стало на несколько сантиметров шире – ровно так, чтоб в движении касаться бедра Примата.

«Придут домой и… все у них поправится сразу», – подумал я лирично, сам чуть возбуждаясь от вида этих двух, древними запахами пахнущих зверей.

Откуда-то я знал, что Примат наделен богатой мужскою страстью, больше меры. Семени в нем было не меньше, чем желанья пролить чужих кровей. Пролил одно, вылил другое, все в порядке, все на местах.

Первого человека убил тоже Примат.

Целую неделю он тосковал: кровь не шла к нему навстречу. Он жадно оглядывал чеченские пейзажи, бурные развалины, пустые и мрачные дома, каждую минуту с крепкой надеждой ожидая выстрела. Никто не стрелял в него, Примат был безрадостен и раздражен в отряде едва не на всех. Кроме, конечно, Гнома, во время общенья с которым лицо Примата теплело и обретало ясные черты.

Пацаны наши чуть ли не молились, чтоб отряд миновала беда, а Примат всерьез бесился:

– На войну приехать и войны не увидеть?

– Ты хочешь в гробу лежать? – спрашивали его.

– Какая хер разница, где лежать, – отвечал Примат брезгливо.

Постоянно стреляли на недалеких от нас улицах, каждый день убивали кого-то из соседних спецназовских отрядов, иногда в дурной и нелепой перестрелке выкашивало чуть не по отделению пьяных «срочников». Одни мы колесили по Грозному как заговоренные: наша команда занималась в основном сопровождением, изредка – зачистками.

Примат часто требовал свернуть на соседнюю улицу, где громыхало и упрямо отхаркивалось железо, когда мы в драном козелке катались по городу, совершая не до конца ясные приказы – сначала в одно место добраться, а потом в иной медвежий угол отвести то ли приказ, то ли пакет, то ли ящик коньяка от одного, скажем, майора, другому, к примеру, полкану.

– По кой хер мы туда поедем? – отвечал я с переднего сиденья.

– А если там русских пацанов крошат? – кривил губы Примат.

– Никого там не крошат, – отвечал я, и, помолчав, добавлял: – Вызовут – поедем.

Нас, конечно, не вызывали.

Но в третий день третьей недели, на утренней зачистке на окраинах города мы наконец взяли, забравшись на чердак пятиэтажки, троих безоружных, молодых, нервных. Была наводка, что с чердака иногда стреляют по ближайшей комендатуре.

– А чего тут спим? – спросил у них командир.

– Дом разбомбили. Ночевать негде, – ответил один из.

Здесь командир и рванул свитерок на одном, и синяя отметина, набиваемая прикладом на плече, сразу пояснила многое.

Но оружия на чердаке мы не нашли.

– Паспорта есть? – спросили у них.

– Сгорели в пожаре, когда бомбили, да! – стояли чеченцы на своем.

– Ну, в комендатуре разберутся, – кивнул командир.

– Разведите их подальше, чтоб друг другу не сказали ничего, – добавил он. – А то сговорятся об ответах.

Наши камуфлированные пацаны разбрелись по соседним подъездам, работали там: иногда даже на улице слышно было, как слетают с петель двери – их выбивали, когда никто не отзывался. Пленных развели по сторонам, у одного из них остались стоять Примат с Гномом.

На всякий случай я отвел троих сослуживцев к двум рядкам сараюшек у дома, чтоб посматривали: а то неровен час придет кто незванный, или вылезет из этих сараек, чумазый и меткий.

Возвращался, закуривая, обратно, и меня как прокололо: вдруг вспомнил дрогнувшие тяжело глаза Примата, когда он взял своего пленного за шиворот и, сказав «пошли», отвел его подозрительно далеко от дома, где шла зачистка, к небольшому пустырю, который в последние времена стал помойкой.

Я надбавил шагу, и когда выглянул из-за сараев, увидел Примата, стоящего ко мне спиною, и Гнома, смотревшего мне в лицо с нехорошей улыбкой.

– Беги! – негромко, но внятно сказал пленному Примат. – А то расстреляют. А я скажу, что ты сбежал. Беги!

– Стой! – заорал я, едва не задохнувшись от ужаса.

Крик мой и сорвал чеченца с места, – он, подпрыгнув, помчался по пустырю, сразу скувыркнулся, зацепился за проволоку, поднялся, сделал еще несколько шагов и получил отличную пулю в затылок.

Примат обернулся ко мне. В его руке был пистолет.

Я молчал. Говорить уже было нечего.

Через минуту примчал командир, и с ним несколько наших костоломов.

– Что случилось? – спросил он, глядя на пацанов – нет ли на ком драных ранений, крови и прочих признаков смерти.

– При попытке к бегству… – начал Примат.

– Отставить, – сказал командир, и секунду смотрел Примату в глаза.

– Одно слово: примат, – с трудом выдавил он из себя и сплюнул.

Я вспомнил, как мы, весенней влажной ночью, собирались в Чечню. Получали оружие, цепляли подствольники, склеивали рожки изолентой, уминали рюкзаки, подтягивали разгрузки, много курили и хохотали.

Жена Примата пришла то ли в четыре ночи, то ли в пять утра, и стояла посередь коридора, с черными глазами.

Завидев ее, Гном пропал без вести в раздевалке: сидел там, тихий и даже немножко подавленный.

Примат подошел к жене, они молча смотрели друг на друга.

Проходя мимо них, даже самые буйные пацаны отчего-то замолкали.

Я тоже прошел молча, женщина увидела меня и кивнула; неожиданно я заметил, что она беременна, на малом сроке, но уже уверенно и всерьез – под нож точно не ляжет.

Лицо Примата было спокойным и далеким, словно он уже пересек на борту половину черноземной Руси и завис над горами, выглядывая добычу. Но потом он вдруг встал на одно колено и послушал вспухший живот. Не знаю, что он там услышал, но я очень это запомнил: коридор, полный вооруженных людей, черное железо и черный мат, а посередь всего, под желтой лампой, стоит белый человек, ухо к скрытому плоду прижав.

«Примат, да? Воистину примат?» – спросил я себя, подойдя к трупу, у которого словно выхватили зубами кусок затылка.

Никто не ответил мне на вопрос.

Под свой командировачный, «дембель», мы устроили небольшую пьянку. В самый разгар веселья вырубили в казармах свет и Гном всех рассмешил, заверещав тонким и на удивление искренним голосом:

– Ослеп! Я ослеп!

– Отец, что с тобой? – подхватил шутку Примат.

– Сынок, это ты? – отозвался Гном. – Вынеси меня на свет, сынок. От хохота этих хамов, к последнему солнцу.

Тут как раз свет загорелся и все увидели, как Примат несет Гнома на руках.

Потом эту историю мы вспоминали невесело.

За два дня до вылета домой Примат и Гном, в числе небольшой группы, отправились куда-то в предгорную глушь, забрать с блок-поста невесть каким образом повязанного полевого командира. Добирались на вертолете, в компании еще с парой спецназовцев, то ли нижнетагильских, то верхнеуфалейских.

Полевого командира, с небрежно, путем применения и сапога и приклада, разбитым лицом, загрузил лично Примат; одновременно, чуть затягивая игру, стояли возле вертолета, направив в разные сторону стволы те самые, не помню с какого города, спецназовцы. Им нравилось красоваться: они были уверены, что их никто не подстрелит, такое бывает на исходе командировки. Гном тоже пересыпал зубками неподалеку.

Тут и положили из кустарника двумя одиночными и верхнеуфалейев, и нижнетагильцев – обоих, короче, снесло наземь, разом и накрепко. Гном тоже зарылся в траву, что твой зверек, и когда пошла плотная пальба, на окрик Примата не отозвался. Сам Примат к тому времени уже в нутро веролета залез, и вертушка лопастями буйно размахивала в надежде поскорее на хер взлететь отсюда.

Выпрыгнув на белый свет, Примат, потный, без сферы, не пригибаясь, прицельно пострелял в нужном направлении, потом подхватил раненых, сразу двоих, на плечи, на одно да на второе, и отнес их к полевому командиру, который, заслышав стрельбу, засуетился связанными ногами и часто заморгал слипшимися в крови тяжелыми ресницами: ровно как не умеющая взлететь бабочка крыльями.

Следом Примат сбегал за Гномом, вытащил его из травы и на руках перенес в вертушку.

На Гноме не было ни царапины. Пока вертушка взлетала, он, зажмурившись, раздумывал, куда именно его убили, но ни одна часть тела не отозвалась рваной болью. Тогда Гном раскрыл радостный рот, чтобы сообщить об этом Примату.

Примат сидел напротив, в черной луже, молча, и у него не было глаза. Потом уже выяснилось, что вторая пуля вошла ему в ногу, а третья угодила ровно в подмышку, там, где броник не защищал белого тела его.

Еще россыпь пуль угодила в броник, и несколько органов Примата, должно быть, лопнули от жутких ударов, но органы уже никто не рассматривал: вполне хватило того, что Примат какое-то время бегал лишенный глаза, с горячим куском свинца в голове.

То ли нижнетагильцы, то ли верхнеуфалейцы выжили оба, а Гнома представили к награде.

Мы возвращались домой вместе с огромным цинком Примата.

Жена встретила гроб с яростным лицом и ударила о крышку руками так, что Примат внутри наверняка на мгновенье открыл оставшийся глаз, но ничего так и не понял.

На похоронах она стояла молча, без единой слезы, и когда пришла пора бросать землю в могилу, застыла замертво с рыжим комком в руке. Ее подождали, а потом пошли, со своими комьями, иные. Земля разбивалась и рассыпалась.

Гном даже не плакал, а как-то хныкал, и плечи подпрыгивали, и грудь его по-прежнему казалась жалкой как скворечник, а внутри скворечника кто-то гуркал и взмахивал тихими крыльями.

Жена Примата сжимала землю в руке настолько сильно, что она вся выползла меж ее пальцев, и только осталась липкость в ладони.

Она так и пришла с этой грязной ладонью на поминки.

Сначала пили молча, потом разговорились, как водится. Я все смотрел на жену Примата, на окаменевший лоб и твердые губы. Не сдержался, подошел, сел рядом.

– Как ты? – кивнул на живот ей.

Она помолчала. Потом неожиданно погладила меня по руке.

– Ты знаешь, – сказала. – Он ведь меня дурной болезнью заразил. Уже беременную. И лечиться нельзя толком, и заразной нельзя быть. А как его убили – в тот же день все прошло. Я к врачам сходила, проверилась – ничего нет, как и не было никогда.

Через несколько месяцев дом Примата ограбили – пока вдова ходила в консультацию. Выгребли все деньги, много – смертные выплатили; еще взяли ключи от машины и прямо из гаража ее увезли.

Вдова позвонила мне спустя тря дня после проишествия, попросила приехать.

– Есть какие новости? – спросил я у нее.

Она пожала плечами.

– У меня есть… подозрение, – сказала она, поглаживая огромный свой живот. – Поехали съездим к одной женщине? Она ведунья. Ни с кем не встречается давно, говорит, что ее правда зло приносит. Но она отцу моему должна, потому встречается со мной.

Я внутренне хмыкнул: какие еще, Боже ты мой, ведуньи; но мы поехали все равно – вдове не откажешь.

Дверь открыла приветливая и ясная женщина, совсем не старая, одетая не в черное и без платка – совсем не такая, как я себе представил: улыбающаяся, зубы белые, в сарафане, красивая.

– Чай будете? – предложила.

– Будем, – сказал я.

Сели за стол, съели по конфете, чай был горячий и ароматный, в пузатых чашках.

– Ищете кого? – спросила ведунья.

– Дом обворовали, – ответила вдова. – И очень все ладно было сделано, как будто свой кто-то: ничего не искали, а знали, где лежит.

Ведунья кивнула.

– Я вот фотографию принесла, – сказала вдова.

Она достала из сумочки снимок, и я вспомнил тот милый чеченский денек, когда мы выпивали, и потом свет погас, а после снова включился, и мы сфотографировались, все уже пьяные, толпой, еле влезли на снимок, плечистые, как кони.

– А вот этот и ограбил, – сказала ведунья просто и легким красивым ногтем коснулась лица Гнома.

– Видишь, какой? – добавила она, помолчав. – Так уселся, что кажется выше всех. Смотрите. Он ведь маленький, да? А тут незаметно вовсе, что маленький. Больше мужа твоего кажется, вдовица. Он твой муж? – и указала на Примата. – Мертвый уже он. Но дети его хорошими будут. Белыми. У тебя двойня.

Я сидел ошарашенный, и даже чайная ложка в руке моей задрожала.

Гном уволился из отряда три месяца назад, и с тех пор его никто не видел.

– Поехали к нему! – чуть ли не выкрикнул я на улице, дрожащий уже от бешенства, сам, наверное, готовый к убийству.

Вдова кивнула равнодушно.

Домик Гнома был в пригороде, мы скоро туда добрались и обнаружили закрытые ставни и замок на двери, такой тяжелый, какой вешают только уезжая всерьез и далеко.

Постучали соседям, те подтвердили: да, уехал. Все уехали: и мать, и дочь, и сам.

Мы уселись в машину: я – взбудораженный и злой, вдова – спокойная и тихая.

– Надо заявление подавать, – горячился я, закуривая и глядя на дом с такой ненавистью, словно раздумывая, а не сжечь ли его. – Найдут и посадят тварь эту

– Не надо, – ответила вдова.

– Как не надо? – поперхнулся я.

– Нельзя. Он друг был Сережке моему. Я не стану.

Я завел мотор, мы поехали. Вдова держала руки на огромном животе и улыбалась.

Рассказ нашего современника Захара Прилепина, личность которого, к слову,  для меня ассоциируется с современным фашизмом, тем не менее, написан достаточно талантливо и заслуживает внимания пользователей моего блога.

Мрачные или светлые выводы делать вам. Для любителей короткой прозы приведу ниже список 74-х лучших рассказов, выбранных писателями, издателями, редакторами и литературными критиками России:

 Лучшие рассказы до XXI века

  1. Амброз Бирс «Один офицер, один солдат»
  2. Хорхе Луис Борхес «Роза Парацельса»
  3. Исаак Бабель «Ги де Мопассан»
  4. Исаак Бабель «Письмо»
  5. Василий Белов «Колоколена»
  6. Иван Бунин «Господин из Сан-Франциско»
  7. Иван Бунин «Красавица»
  8. Иван Бунин «Натали»
  9. Иван Бунин «Ворон»
  10. Иван Бунин «Чистый понедельник»
  11. Кир Булычев «Корона профессора Козарина»
  12. Анатолий Гаврилов «В преддверии новой жизни»
  13. Александр Вельтман «Иоланда»
  14. О. Генри «Дары волхвов»
  15. Николай Гоголь «Старосветские помещики»
  16. Федор Достоевский «Мальчик у Христа на ёлке»
  17. Георгий Жжёнов «Саночки»
  18. Юрий Казаков «Проклятый Север»
  19. Юрий Казаков «Вон бежит собака»
  20. Юрий Казаков «Осень в дубовых лесах»
  21. Раймонд Карвер «Что не танцуете»
  22. Дэниел Киз «Цветы для Элджернона»
  23. Редьярд Киплинг «Мэ-э, паршивая овца…», пер. Марии Кан
  24. Юрий Коваль «Капитан Клюквин» (Дмитрий Шеваров)
  25. Хулио Кортасар «Письмо в Париж одной сеньорите»
  26. Сигизмунд Кржижановский «Сбежавшие пальцы»
  27. Николай Лесков «Запечатлённый ангел»
  28. Джек Лондон «Кусок мяса»
  29. Джек Лондон «Любовь к жизни»
  30. Ги де Мопассан «Драгоценности»
  31. Владимир Набоков «Круг»
  32. Владимир Набоков «Весна в Фиальте»
  33. Николай Носов «Фантазёры»
  34. Константин Паустовский «Бриз»
  35. Виктор Пелевин «Хрустальный мир»
  36. Андрей Платонов «Возвращение»
  37. Эдгар Аллан По «Низвержение в Мальстрём»
  38. Валентин Распутин «Рудольфино»
  39. Александр Солженицын «Пасхальный крестный ход»
  40. Александр Солженицын «Абрикосовое варенье»
  41. Владимир Соллогуб «Метель»
  42. Владимир Сорокин «Геологи»
  43. Джером Дэвид Сэлинджер «Дорогой Эсме — с любовью и всяческой мерзостью»
  44. Джером Дэвид Сэлинджер «О эти губы и глаза зеленые»
  45. Абрам Терц «Пхенц»
  46. Алексей Толстой «Гадюка»
  47. Иван Тургенев « Мой сосед Радилов»
  48. Эрнест Хемингуэй «Там, где чисто и светло»
  49. Эрнест Хемингуэй «Снега Килиманджаро»
  50. Эрнест Хемингуэй «Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера»
  51. Антон Чехов «Черный монах»
  52. Антон Чехов «Спать хочется»
  53. Антон Чехов «Скучная история»
  54. Василий Шукшин «Земляки»
  55. Василий Шукшин «Срезал»

 

 XXI век

 

  1. Дмитрий Бакин «Нельзя остаться»
  2. Сергей Болмат «Объект»
  3. Алексей Варламов «Ойоха»
  4. Марина Вишневецкая «Увидеть дерево»
  5. Мария Галина «В плавнях»
  6. Марианна Гончарова «Янкель, инклоц ин барабан»)
  7. Борис Екимов «Фетисыч»
  8. Борис Екимов «Ралли»
  9. Олег Зоберн «Отмена посадки»
  10. Этгар Керет «Пони»
  11. Павел Крусанов «Сотворение праха»
  12. Павел Крусанов «Бессмертник»
  13. Анна Матвеева «Девять девяностых»
  14. Павел Мейлахс «Вспышка»
  15. Захар Прилепин «Убийца и его маленький друг»
  16. Дина Рубина «Посох деда Мороза»
  17. Ольга Славникова «Вещество»
  18. Сергей Солоух «Метаморфозы»
  19. Карина Шаинян «Что ты знаешь о любви”
    Существует и другие виды короткого рассказа. Вот например, короткие «гарики» великолепного поэта-сатирика Игоря Губермана .  Больше всего мне нравится о России:


Держа самих себя на мушке,
в чем наша слава, честь и сила,
Мы держим подлых у кормушки,
А слабоумных у кормила.

Когда эпоху бередит
Покоя нудная грамматика,
Земля немедленно родит
Гибрид убийцы и фанатика.

Боюсь, как дьявольской напасти,
Освободительских забот;
Когда рабы приходят к власти,
Они куда страшней господ.

Критерий качества державы –
Успехи сук и подлецов;
Боюсь теперь не старцев ржавых,
А белозубых молодцов.

Век принес  уроки всякие,
Но одно – венец всему:
Ярче света светят факелы,
Уводящие во тьму.

Россия веками рыдает
О детях любимых своих;
Она самых лучших съедает
и плачет печалясь о них.

Не мудреной, не тайной наукой,
Проще самой простой простоты –
Унижением, страхом и скукой
Человека низводят в скоты.

На наш барак пошли столбы
Свободы, равенства и братства;
Все, что сработали рабы,
Всегда работает на рабство.

Не тиражируй, друг мой, слухов,
Компрометирующих власть;
Ведь у недремлющего уха
Внизу не  член висит, а пасть.

День Конституции напомнил мне
Усопшей бабушки портрет:
Портрет висит в парадной комнате,
А бабушки давно уж нет.

Мы варимся в странном компоте,
Где лгут за глаза и в глаза,
Где каждый в отдельности против,
А вместе – решительно за.

Когда страна одна – семья,
Все по любви живут и ладят;
Скажи мне, кто твой друг, и я
Скажу, за что тебя посадят.

Россия пребудет во веки веков
Под боем державных курантов
Страной казнокрадов, святых, мудаков,
Пропойц и блаженных талантов.

Всегда в особый список заносили
Всех тех, кого сегодня я люблю,
Кратчайший путь в историю России
Проходит через пулю и петлю.

Конечно, здесь темней и хуже,
Но есть достоинство свое:
Сквозь прутья клетки небо глубже,
И мир прозрачней из нее.

Смешно, когда толкует эрудит
О тяге нашей к дружбе и доверию;
Всегда в России кто-нибудь сидит:
Одни за дух, другие за материю.
Юмор как вид комического изображения в литературе присутствует в культуре многих народов. Однако только у евреев рассказы ультра – короткие и смешные, с удивительной глубиной и житейской мудростью.
В них даже привычные житейские ситуации представлены не только смешно, но и поучительно. Лаконичные, часто парадоксальные и, безусловно, остроумные рассказики иронично отражают истинную картину жизни обывателя, заставляют посмотреть на себя со стороны. Часто эти рассказы представлены диалогами из двух фраз.

– Софочка, вам не трудно мне сделать кофе с пенкой?

– Да раз плюнуть!

 

– Яша, сынок, у вас в садике топят?

– Нет, папа, только в угол ставят.

 

– Изя, опиши свое отношение к алкоголю одним словом.

– Буду.

 

– Доктор, мой муж Лева, таки случайно проглотил нурофен! Что делать?

– Не суетитесь вы так! Сделайте ему теперь таки головную боль. Не пропадать же таблетке.

 

-Рабинович, вы уже устроились?

– Нет, еще работаю.

При всей простоте и кажущейся незначительности жанра короткого рассказа Нобелевскую премию по литературе за 2013-й год присудили канадской 82-летней писательнице Элис Мунро, “мастеру современного короткого рассказа”.

 









 

 

 

 

  

Leave a Reply

Ваш адрес email не будет опубликован.